История обширного англо-русского семейства Букналл, иначе Букналь[1] (Bucknall) распутывалась от одной ниточки, уходившей в Италию.

Занимаясь историей Русского подворья в Бари, построенного перед самой Первой Мировой войной для православных паломников, массами приезжавших в апулийскую столицу на поклонение мощам святителя Николая Чудотворца, я встретил загадочное имя некой эмигрантки Букналл. Она проживала в Бари в начале 1920-х годов, где в стенах подворья устроила приют для ветеранов Гражданской войны – естественно, для «белых». Это убежище просуществовало несколько лет, а затем по неизвестным причинам закрылось, а его начальница покинула Италию. Местные источники называли, без всяких пояснений, только имя русской эмигрантки, звучавшее отнюдь не по-русски: Agnessa Bucknall.

Русский комментатор оказался лишь один, но весьма знаменитый – князь Николай Давидович Жевахов (1874-1947), с весьма противоречивой репутацией. Религиозно-общественный деятель правого толка, из распутинского окружения, набожный и моторный, истовый почитатель святителя Николая, он до революции сделал карьеру по церковно-государственной лестнице, послужив в 1916-1917 гг. «товарищем» (т.е. заместителем) обер-прокурора Святейшего Синода Российской империи. Под этим своим чином он опубликовал в эмиграции первые два тома воспоминаний, получивших определенную известность[2].

Одна из несомненных заслуг Жевахова – значительная помощь в устройстве Русского подворья в Бари накануне революции. После Гражданской войны он эмигрировал – сначала в Югославию, затем в Италию.

В моем распоряжении оказались неизданные записки князя Николая Жевахова, заведовавшего Барградским подворьем в 1920-1930-е годы. Необыкновенно авторитарный по характеру и в той же степени подозрительный, он целеустремленно удалял с подворья всех тех, кто в какой-то мере мог умалить его власть. Под жеваховский каток попала и Ангесса Букналл.

Жевахов пишет, что от «нее исходило много зла», не поясняя какого именно. Вероятно, самым главным грехом Агнессы в его глазах было то, что она не смогла найти, как сейчас говорят, «источников финансирования». Она, как утверждал мемуарист, «оказалась совершенно неспособною ни вести сложное дело управления инвалидным приютом, ни подыскивать средств на его содержание и в результате совершенно прекратила квартирные платежи». Абсурдное обвинение – неуплата квартирных платежей тому подворью, которое строила вся Россия для русских людей на народные деньги. К тому же паломников в Барграде после революции не было и не могло быть, и подворье стояло совершенно заброшенным и пустым. Однако его заведующий приложил все усилия к тому, чтобы выжить оттуда устроительницу приюта и ненужных ему инвалидов Гражданской войны.

При подготовке рукописи Жевахова к печати мне предстояло сделать примечание об Агнессе Букналл: бескрайняя Сеть представила мозаичные сведения, на основе которых стало возможным реконструировать, пусть и кратко, не только биографию ее самой, но и всего незаурядного англо-русского семейства.

Родоначальник – Чарльз-Герберт Букналл, родившийся в Петербурге в 1864 году. Его родители обосновались в российской столице по окончании Крымской войны. В то время, после великих реформ Александра II и открытости миру, Россия для многих предприимчивых иностранцев являлась весьма заманчивой страной. Особо быстро капиталы сколачивались в Петербурге, с его расточительной аристократией и богатейшим Императорским Двором. Именно в этой сфере утвердился Чарльз-Герберт, ставший торговать драгоценными камнями – в качестве российского представителя фирмы «Лео и Жорж Сакс». Ворочал материнской фирмой французский ювелир еврейского происхождения Жорж-Абрагам Сакс (1859-1919), имевший вне Франции множество отделений и доверенных лиц. В Петербурге таковым стал Чарльз-Герберт, став тут, по прежнему русскому обычаю, Карлом Федоровичем. Первоначально отделение фирмы «Сакс» размещалось в Максимилиановском переулке, дом № 8, под вывеской «Торговля бриллиантами и драгоценными камнями». Вскоре название зазвучало более конкретно: «Сакс и Букналь». В Максимилиановском переулке и поселился и сам Букналл. На берегах Невы Карл Федорович подыскал себе и супругу – петербурженку Антонину Павловну Микулину (1868-1950).

Дела шли превосходно: «Сакс и Букналь» стали поставщиками фирмы Карла Фаберже, где оценили как качество их драгоценностей, так и их серьезность и уровень связей. Репутация Сакса, да и Букналла, упрочилась, когда в 1906 г. фирма купила у Дома Романовых (официально – у Кабинета Его Императорского Величества) коллекцию драгоценных камней на сумму более миллиона рублей. Вероятно, эти средства понадобились российским правителям ради латания бюджетных дыр в результате неудачной русско-японской войны.

Символом личного успеха Карла Федоровича стало строительство собственного особняка. Был выбран приличный участок земли на Петроградской Стороне, на Лахтинской улице. Он уже принадлежал родным его супруги – известно, что на рубеже XIX-XX веков участок и его постройки были записаны как собственность некой М.Д. Микулиной (возможно, тещи Букналла). Теперь его переписали на имя Антонины Павловны Букналл, урожденной Микулиной.

Заказ на особняк поручили Карлу Карловичу Шмидту (1866-1945) – зодчему, связанному с фирмой Фаберже[3]. Его судьба типична для той космополитичной среды: отец архитектора, немецкий инженер, приехал в Петербург ради работы, и так здесь и остался. Будучи двоюродным племянником Карла Фаберже (русского немца с французскими корнями), юный Карл Шмидт получил от него престижный заказ – строительство помпезного здания фирмы близ Невского проспекта.

Шмидт работал в неоготике и модерне. Любил и знал английские архитектурные традиции: для себя в Павловске он выстроил дачу (сохранившуюся) именно в английском стиле. Вероятно, эта постройка окончательно убедила Букналла доверить свой будущий особняк Шмидту: британец желал иметь в Петербурге уголок, напоминавший ему о корнях.

Шмидт основательно потрудился. Как сообщает известный историк архитектуры Б.М. Кириков, "здание было основательно перестроено и перелицовано. В процессе переделки была разобрана часть здания справа по красной линии, и на ее месте пристроена по тогдашней моде остекленная терраса. В декоре фасада русская эклектика 1870-х гг. была заменена типовой разделкой фасадов с элементами, характерными для стиля модерн. Здания подобного образа были довольно типичны для Петербургской части того времени. Добавлены предкровельные консоли и накладные фигурные вставки над окнами 2-го этажа. Сохранились чертежи фасада, как старого, так и выполненного по проекту Шмидта. Проект переделки был утвержден Городской Управой в апреле 1903 г."[4]

Однако особняк Букналла, как и предшествовавший ему дом Микулиной, был деревянным, что и предопределило его печальную судьбу. Уникальный британский уголок в Петербурге погиб – даже неизвестно, при каких обстоятельствах. Предполагают, что пришедший в упадок дом был просто разобран в блокаду на дрова. Может, это произошло чуть позднее. От него сохранилась лишь ограда – изысканная, но весьма в плачевном состоянии. По всей вероятности, она появилась позднее самого особняка, однако, в ее рисунке и особенно в рисунке ворот угадывается почерк того же автора – К.К. Шмидта. В верхних частях воротных столбов с округлыми расширениями скорее всего могли находиться фонари. Ограду поставили из недорогих, без основательного каменного бордюра – возможно, для вящей гармонии с деревянным домом.

У четы Букналлей в итоге появилось шестеро детей. Несмотря на политический кризис в российском обществе, дела шли в гору – вплоть до начала Первой мировой войны. Когда же взорвалась Русская революция, Букналл и его жена решили уехать, точнее бежать. Бежали все из их круга. Бежал почтенный ювелир Карл Фаберже, под видом курьера одного из иностранных посольств. Бежал зодчий Карл Шмидт.

Букналл (как и Фаберже) потерял в России всё: камни, капиталы, свой дом, свою фирму. В Лондоне, где он поселился, он влачил скромное существование. На его смерть, в результате несчастного случая (не знаем какого) откликнулись в кратком траурном объявлении «Times»:

On Sept., 1, 1938, as the result of an accident, Charles Herbert Bucknall of 4, Playfair Mansions, Queen’s Club Gardens, and late of St Petersburg, Russia, in his 75th year. Funeral service at St Мary Abbot’s Church, Kensington, W.8, at 12 noon, Tuesday, Sept.6. There will be service at the Russian Church, Buckingham Palace Road[5], tomorrow (Sunday) at 3 p.m.[6]

Антонина Павловна, пережив супруга на 12 лет, скончалась в Лондоне в 1950 г. Они оба похоронены на Бромптонском кладбище, а их могильный камень украшает восьмиконечный крест, называемый в Европе «русским». На русском – и эпитафия: «Незабвенной памяти / Карла Феóдоровича[7] / и / Антонины Павловны / Букналлъ / Рожденной Микулиной»

Дети Карла и Антонины, к моменту революции и эмиграции совсем юные, устраивали как могли свои судьбы в эмиграции. Во многом им, обладателям британских паспортов, было легче, чем основной массе беженцев.

Агнесса, родившаяся в Петербурге в 1892 году (названная в честь бабушки по отцовской линии[8]), с которой началось наше разыскания, провела юность на фронтах. Уйдя на Первую мировую как сестра милосердия, она в том же качестве участвовала в Гражданской, с самого начала Белого движения.

Кратко, но емко о ней написал Иван Савин, корреспондент одной эмигрантской газеты, выходившей в Риге – в репортаже о всемирном конгрессе сестер милосердия (Хельсинки, 1925 г.):

На несколько дней Гельсингфорс превратился в огромный походный лазарет. Куда ни глянешь – всюду темно-синие, серые, белые платья с красными крестами на груди, на рукавах, на косынках. Сестры милосердия на тротуарах, в автомобилях, на пароходах, в садах, в театрах. В Гельсингфорсе – всемирный конгресс. Со всего света съехались сюда представительницы красных крестов 34 наций. Кого только нет в этой разноплеменной толпе! <…> В день открытия конгресса (в Финском национальном театре) зритель был окружен морем красных крестов. В театре присутствовало 1100 сестер. Национальные флаги всех цветов радуги красовались у убранного цветами входа. Председательствует финская сестра милосердия, баронесса София Маннергейм (сестра известного генерала Маннергейма). <…> Всеобщее любопытство возбуждает сестра в скромном сером платье, в белой косынке с крестом. Это – делегатка «Белой России», представительница эмигрантских сестер милосердия, мисс А.К.Букналл. Англичанка по подданству, долго жившая в России[9], госпожа Букналл испытала на себе все тяжести русского бездомья. Она была участницей легендарного Ледяного похода, перенесла всю страду десятков эвакуаций, прибыла с остатками русской армии в Галлиполи. И теперь у нее на груди – скромный галлиполийский крест, рядом со значком Ледяного похода. Прибыв из Сербии, г-жа Букналл собирает средства для помощи русским инвалидам на Балканах. Ее неутомимой энергии обязаны также своим существованием Комитет помощи инвалидам (во Флоренции)[10] и убежище для инвалидов (в Бари, в Подворье, у гробницы св. Николая).[11]

К середине 1920-х гг., когда приют в Бари был вынужден свернуть свою деятельность, Агнесса обосновалась в Париже, где в тамошней густой эмигрантской среде существовали более широкие возможности для ее деятельности как сестры милосердия. Неизвестно, когда она переехала в Англию – вероятно, перед началом Второй мировой войны. Она скончалась в Лондоне в 1951 году.

Боевой путь прошел и ее брат Георгий/Джордж Букналл (1895-1969). С началом Первой мировой войны он ушел добровольцем и служил в британском броневом дивизионе при Российской армии. С развалом фронта он продолжал сражаться в рядах Антанты. Именно на фронтах Первой мировой войны, он познакомился со своей спутницей жизни – Натальей Ивановной Феденко (1895-1959), из знаменитого Женского Батальона смерти. Наталья прославила фамилию Букналл в Америке, точнее, неожиданным образом, – в Голливуде. Через Англию, где она получила из рук короля Георга V орден Британской империи (The Most Excellent Order of the British Empire), Наталья вместе с мужем перебралась в Калифорнию и устроилась работать в Голливуде, в знаменитой кинофирме Metro-Goldwyn-Mayer, как сценарист и как заведующая исследовательской частью (Research department). В ее задачу входила подготовка историко-документальной части будущих картин, и благодаря скрупулезности и профессионализму она получила в Голливуде прозвание «The Woman Who Knew It All». Особенно тщательно она относилась к фильмам на русские темы – таким как «Rasputin and the Empress» (1932)[12] и «Anna Karenina» (про последний фильм говорили, что Наталья Букналь сделала в нем Грету Гарбо русской). Наталья дала ряд интервью американской прессе, где рассказывала, в частности, о Гражданской войне в России и о своей работе, вместе с мужем, на британскую разведку, за что она и получила королевский орден. После кончины супруги Джордж переехал в Лондон.

Другая дочь Карла и Антонины, Нина, родившаяся в Петербурге в 1905 году, девочкой уехала в Лондон, где впоследствии стала переводчицей. Она приняла фамилию мужа, выйдя в 1933 году за адвоката Гордона Латта. Зенит карьеры Нины Латта – сопровождение триумфальных гастролей балетных трупп Большого театра (1955) и Кировского (1961). Нина Карловна скончалась в Лондоне в 1980 году.

Мало известно о жизни Николая Карловича Букналл, который родился в Петербурге в 1899 году и скончался в Лондоне в 1954 году. О нем Times дало следующее траурное объявление:

On April 17, 1954, after a long illness, Nicholas Bucknall, beloved husband of Helen, and father of Andrew. Funeral service at St. Philip’s Russian Orthodox Church. Buckingham Palace Road, tomorrow (Wednesday) at 1 p.m.[13]

Еще одна дочь, Елена, вместе со своим супругом Молостовым, эмигрировала из России в Италию, где скончалась в 1925 году в местечке Латерина, под Флоренцией. Она погребена на флорентийском некатолическом кладбище «Аллори».

Более всего нам известно о Марии Карловне Букналл (1894-1964). И по простой, но фундаментальной причине – она написала мемуары[14]. Причем взялась за этот полезный для историков труд, когда ей было всего 38 лет. Однако ей действительно было о чем вспомнить.

Мария тоже ушла на Первую Мировую как сестра милосердия. Но здесь судьба уготовила ей роковую «ловушку»: на войне она встретила и полюбила военно-морского врача Александра Владимировича Бритнева, из культурной и обеспеченной царскосельской семьи. Их роман развивался на фоне падения империи и революции: молодые, обвенчавшись в начале 1918 года, остались в «красном» Петрограде. Вскоре у них родился сын (Владимир), затем дочь (тоже Мария). Для Марии Карловны жить в Советском Союзе с маленькими детьми было невмоготу, в то время как мужа обязали работать на Советы. Когда Мария Бритнева, взяв детей, переехала в родителям в Лондон, Александр ее периодически навещал, в том числе, будучи в «командировках», но по каким-то причинам не решался стать невозвращенцем. В итоге, как это недавно выяснилось, он «попался на крючок» и уже как агент ОГПУ стал выполнять в Англии различные спецзадания. Мария не знала, публикуя свои воспоминания с посвящением «To my Husband», что ее муж – советский разведчик.

Сейчас известны разные подробности. В агентурную сеть ОГПУ Александра Бритнева завербовал видный питерский чекист М.И. Мигберг. А в 1937 году, когда надо было выполнять расстрельные планы тот же Мигберг сдал Бритнева как «английского шпиона», умолчав, что тот, находясь в Англии, выполнял личные секретные поручения своего куратора. В итоге Бритнева расстреляли в том же году, а Мигберг, за разоблачение агентурной сети английской разведки был награжден боевым оружием (пистолетом Коровина) и повышен в должности[15].

…В своих воспоминаниях Мария сдержано говорит о большевистской России – опасаясь, видимо, навредить своему мужу. Она мало говорит о своих родных и лишь один раз, мельком, упомянула свою сестру Агнессу – очевидно, из-за ее «белого» прошого. Но в них – множество ценных сведений о Первой мировой и Гражданской войнах, о Петербурге-Петрограде-Ленинграде.

Пересказывать опубликованную книгу особого смысла нет. Однако один эпизод следует упомянуть. В один из своих приездов в Ленинград, навещая оставшегося там мужа, Мария Карловна отправилась посмотреть «английский островок» на Петроградской Стороне (кстати, это тоже остров), уже «бывший» особняк Букналл на Лахтинской улице. К своему удивлению, она нашла там целую колонию сирот. Удивлению вовсе не было границ, когда эти сироты ее узнали и наперебой стали рассказывать ей самые разнообразные сюжеты из жизни ее родителей, ее братьев и сестер. Дети знали мельчайшие подробности, о которых забыла сама Мария. Оказалось, что они обнаружили в особняке брошенные там семейные письма и фотографии, и их любимым развлечением стала игра в семью Букналл.

Вот они-то, эти питерские сироты, и могли бы написать коллективную монографию об «английском островке». Но тогда это в Ленинграде никому не приходило в голову. Да и опасно было бы.

Савенков Алексей Михайлович, приблизительно 1875 г.р., уроженец д. Соловых Рязанской губ. В 1904 г. родился сын Иван, в 1905 жена умерла и сына растила ее сестра. В мае 1907 г. Савенков как социалист-революционер приговорен к ссылке на поселение, откуда бежал. С июня 1914 г. по паспорту на имя Соколова Алексея Михайловича проживал в Италии, в Кави-ди-Лаванья, в 1917 г. — во Флоренции. По другим данным — жил в Генуе до начала 1930-х гг. Был женат новым браком на итальянке, возможно, имел детей. Все дальнейшие следы теряются. Фотографий А.М. Савенкова в семье не сохранилось. 

(М.: Старая Басманная, 2016)

Научный редактор М.Г. Талалай

 Сост. О.Г. Почекина, М.Г. Талалай.

Впервые публикуется книга, посвященная графу Арсению Андреевичу Закревскому, выдающемуся военному, государственному и общественному деятелю. Участник Отечественной войны 1812 года, генерал-губернатор Финляндии и Москвы, министр внутренних дел Российской империи, патриот консервативного направления, а также просвещенный устроитель усадебных комплексов Студенец и Ивановское и супруг Аграфены Федоровны Закревской, музы Пушкина, Баратынского и Вяземского, он провел конец жизни в Италии в опале, которая была вызвана «незаконной» любовью его дочери Лидии.

Содержание

От составителей    5

Приветствие от князя  А.В. Друцкого-Соколинского     7

Давыдов М.А. Граф Закревский – военный и государственный деятель    8

Выскочков. Л.В. Арсений Андреевич Закревский – финляндский генерал-губернатор    32

Козлов В.Ф. Вклад графа Закревского в развитие Москвы    46

Полунина Н.М. Студенец, московская усадьба Закревских    56

Тарханова Т.А. Ивановское, подмосковная усадьба при Закревских    68

Выскочков Л.В. Ивановская вотчина, архив графа Закревского    78

Почекина О.Г. Графиня А.Ф. Закревская: вспоминая «Медную Венеру»    96

Ризалити Р. Граф Закревский со своей семьей в Тоскане    116

Талалай М.Г. Русский церковный проект в Тоскане    125

О потомках и родственниках Закревских в Италии. Сост. Талалай М.Г.     138

Схема родства Закревских и Друцких-Соколинских с указанием их потомства    151

Схема ветви князей Друцких-Соколинских, упоминаемых в книге (фрагмент)    153

Хронология жизни графа Арсения Андреевича Закревского    161

Источники иллюстраций    174

Указатель имен    176

Об авторах    182

http://oldbasman.ru/magazin-2/product/graf-zakrevskiy-general-gubernator-moskvy-i-zhitel-toskany

Один из самых знаменитых русских художников-эмигрантов в Италии – Григорий Иванович Шилтян, иначе Шильтян (Ростов-на-Дону, 1900 – Рим, 1985). В 1919 г. он бежал из России и к 1924 г. добрался до Рима, через Стамбул и Берлин. В 1926 г. он было переехал в Париж, однако в 1933 г. вернулся в Италию, где прожил насыщенную и успешную жизнь живописца.

Шилтян обоснуется в Милане, где живет и работает – с рядом интервалов (во время войны его дом был разбомблен и он перебрался на о. Гарда) – в общей сложности около 30 лет. Именно в Милане Шилтян составил себе имя, выставлялся на персональных и коллективных выставках, нашел клиентов. В «Ла Скала», в т.ч. и на ее малой сцене, как сценограф поставил серию спектаклей: «Мавра» И. Стравинского (1954); «Колокольчик» Г. Доницетти (1957); «Абу-Гассан» К.-М. Вебера, «Заговорщики, или Домашняя война» Ф. Шуберта (1958). В 1958 г. эмигрант посетил СССР, в т.ч. Армению, где в Эчмиадзинском соборе создал картину «Армянская Богоматерь». В 1959 г. у него в Милане гостила семья М. Шолохова. К нему приезжали также Г. Уланова, С. Бондарчук и др.; течение многих лет художника связывала дружба с М. Шагинян. В 1983 г. его большую выставку устраивают в Москве. Последние годы художник жил в Риме. Его вдова Елена Боберман (Ереван, 1902 – Рим, 1991) учредила мемориально-художественный музей (Museo Sciltian) в ломбардском городке Гардоне-Ривьере, на озере Гарда, где у супругов была дача. В 2015 г. во Флоренции на Villa Bardini состоялась обширная монографическая экспозиция его творчества под названием «L’illusione di Sciltian. Inganni pittorici alla prova della modernità» («Иллюзия Шилтяна. Художественные обманы в проверке современностью»).

В середине 1950-х гг. художник начал работать над своими воспоминаниями, которые писал на русском языке, а опубликовал на итальянском в 1963 г. под названием «Mia avventura» («Мои приключения»). Русский оригинал пропал, но мы решились на обратный перевод – иначе отечественный читатель не сможет ознакомиться с этим уникальным документом. Инициатива родилась на родине маэстро, в Ростове-на-Дону: зачинателем проекта выступил Юрий Нечитайлов (внучатый племянник художника-эмигранта Василия Нечитайлова, жившего в Амальфи), а его непосредственным исполнителем – Андрей Летовальцев, бескорыстно трудящийся над переводом воспоминаний своего земляка. В ожидании отдельной книги мы решили предложить публике самые первые результаты.

Григорий Шилтян

Мои приключения

Я родился в Ростове-на-Дону, городе на юге России, который не только являлся железнодорожным узлом большой важности, но и обладал процветающим речным портом для торговли зерном, направляемом за границу из Украины, Кавказа и донских регионов.

Название этого города было не очень известно в Европе, но в 1942 году неожиданно появилось во всех мировых газетах, потому что немцы здесь потерпели первое поражение. Я помню, как немецкая пресса сообщала именно так: "Наши войска были вынуждены покинуть Ростов, так как внезапно ночью, вопреки законам войны, население этого города всадило им нож в спину. Мы оставили город, но готовим против него крупнейшие репрессии".

Газеты стран Оси комментировали это поражение такими словами: "Население Ростова — смешение народов плохо управляемых, от которых не приходится ожидать ничего хорошего". Этот нелестный комментарий не должен, однако, обескуражить читателя: теперь я представлю мой родной город со всей объективностью.

Город строился в начале девятнадцатого века в окрестностях Свято-Димитриевской крепости, оплота Российской империи против турок в устье Дона, широкой и величественной реки, в том самом месте, где когда-то стояла греческая колония Танаис, самая передовая точка на севере эллинской цивилизации. Действительно, в музее города сохранились остатки этого периода — амфоры, античные головы и фрагменты колонн, ностальгические воспоминания о блистательном классическом мире, поразившем меня с самого детства. В мои времена это уже был совсем новый город, вправду населённый смесью народов, придавшей ему веселый, ликующий и буйный облик. Кроме русского населения, корнями своими казацкого и украинского происхождения, в Ростове проживало много армян, грузин, евреев, поляков, греков, турок и изрядная колония западных европейцев из немцев, французов и итальянцев. В огромном речном порту на судах, развозящих зерно по всему миру, развевались самые разнообразные флаги.

Планировка города была правильной и квадратной: его пересекала главная улица, Большая Садовая. Здесь, рядом с большими многоэтажными дворцами, стояли и маленькие домики с железными покатыми крышами, типичные для российского юга. Широкие тенистые улицы были усажены акациями, которые весной пропитывали воздух своим ароматом. На главной улице, очень шумной и многолюдной, находились большие кинотеатры, галантерейные магазины и кафе по типу парижских, или, точнее, — марсельских, с открытыми террасами; также попадались небольшие кавказские харчевни.

Это был город контрастов, где Запад смешивался с Востоком, Север с Югом.

Даже климат сочетал различные элементы: зимой приходил из азиатских степей холодный ветер; летом — зной и голубое небо, усеянное ночью сияющими звездами, как в средиземноморских странах. Долгими и теплыми летними вечерами по Большой Садовой прохаживалась красочная толпа: мужчины в белых брюках, панамах и канотье, красивые девушки, одетые по-парижски в ажурные чулки, моряки черноморского флота, черкесы в национальных костюмах, турки в фесках, простые люди любого пола и национальности. На террасах в кафе сидели торговцы — евреи, греки и армяне, — и элегантные кокотки, в то время как из кавказских таверн выносили пьяных, которые кричали, приставая к прохожим.

Существовало также несколько городских скверов, где в летнее время можно было послушать великолепные симфонические концерты с солистами и крупными дирижерами, такими как Кусевицкий, Цимбалист, Хейфец, Рубинштейн, которым впоследствии суждено было достичь мирового успеха. В других играли румынские оркестры, вокруг которых собиралась публика менее взыскательная, бросавшая пустые бутылки в головы музыкантам в знак протеста против исполнения не нравящихся ей произведений.

"Одесса — мама, Ростов — папа" — так утверждает южнорусская поговорка.

Мне Ростов не казался красивым: Одесса была лучше; но он обладал своим особым характером. Те, кто был поскромнее, называли его маленькой Одессой, более самонадеянные утверждали, что это маленький Париж.

* * *

Мой отец был одним из лучших ростовских адвокатов; мама принадлежала к богатой семье промышленников-армян; оба выходцы из Нахичевани, города в семьдесят тысяч жителей, расположенного рядом с Ростовом, с которым она фактически слилась в единое целое. Его население было образовано из армян, почти как независимая республика. В восемнадцатом веке, в войне против Турции за обладание Крымом, армяне в силу их пылкой христианской веры союзничали с Россией, официально помогая князю Потемкину в завоевании полуострова. Екатерина Великая, в благодарность за оказанную помощь, даровала им право основать целый город в устье Дона, а именно Нахичевань, где администрация, градоначальство, образование и законодательство были армянскими.

Нахичевань была безупречно чистой, с маленькими особняками, красивым театром, большим бронзовым памятником императрице Екатерине. Во время революции памятник снесли и бросили в саду, где в скором времени он зарос травой и стал пристанищем ящериц, гревшихся под солнцем на большом лике императрицы. Имелось семь армянских церквей и кладбище с высокими кипарисами — первое в русской степи свидетельство близости к средиземноморью. В кафе на восточный манер сидели старые армяне с огромными крючковатыми носами и крутыми бровями, потягивая турецкий кофе и играя в шахматы; на стенах висели литографии картин Айвазовского с видами Константинополя и Босфора.

Мой дед по отцовской линии прибыл в Нахичевань из Турции в 1820 году, и был знаменит тем, что в этом городе стал первым носить перчатки.

* * *

В мае, с первыми жаркими днями, прежде чем покинуть город, когда школы ещё не закрывались и все с тревогой готовились к экзаменам, мы ездили к бабушке на дачу, находившуюся в нескольких километрах от Ростова, в открытой степи.

Зачастую выезжали в субботу, чтобы провести всё воскресенье, дыша свежим воздухом. Автомобилей ещё не было и мы отправлялись в коляске, часто в бабушкиной, аж с двумя кучерами, отличавшимися своими особенными костюмами, сапогами, блестящими от свиного жира, густыми черными бородами и волосами, блестевшими как сапоги.

Караван, состоящий из двух или трех повозок, после пыльной окраины города вытягивался по дороге длиной в десяток километров, ведущей прямо через пшеничные поля к даче.

Донская степь — равнина не плоская, а волнистая, с небольшими оврагами, которые зовутся балками. Она покрыта высокими злаками, которые от малейшего дуновения ветра волнуются, словно огромное и бесконечное море. Среди этого желто-золотистого моря яркими пятнами выделяются бесчисленные красные, синие, белые полевые цветы, испускающие сильный, опьяняющий аромат, который не встречается больше нигде в мире и известен только тому, кто побывал в донской степи.

К концу поездки среди волн этого необыкновенного моря показывались белые колонны бабушкиной дачи.

Через ворота въезжали коляски, встречаемые счастливым лаем собак и смотрителем, который приветствовал нас глубокими поклонами до земли.

Дача была огромная, построенная в том довольно эклектическом стиле, который был в те годы в ходу и в России и в Западной Европе. Сразу по прибытии распахивали окна, чтобы свет немедленно разогнал тени и запах плесени.

Спереди был заложен цветущий сад, с большим фонтаном, изображающим мальчика и девочку под зонтиком, с бурлящими каскадами и бронзовыми дельфинами, выбрасывающими воду изо рта, аллеями из роз, цинний, астр и львиного зева. По обе стороны стояли две беседки с розами, обращённые прямо в степь.

Позади дачи был еще один сад с фонтаном, представляющим собой нечто вроде Нептуна, заканчивающийся прямо в вековом лесу, в зелёном сумраке больших деревьев, где было так приятно в летнюю жару читать в гамаке, привязанном между двумя дубовыми стволами.

В этом саду, где росли алыча, сливы, вишни и яблони, самым привлекательным был огромный лабиринт. Он был устроен зигзагом, его стены образовывали крепкие кусты смородины, и он был любимым местом всех детей, игравших в прятки, выкликая имена, в то время как густая растительность изменяла звук их голосов, в большой степени оживляя игру.

Большой лабиринт, пересекавший весь лес, доходил до самого края дачного участка, в состав которого входил пруд, почти озеро из-за подземных источников, где среди крупных зелёных листьев цвели голубые и белые кувшинки, в окружении плакучих ив и тростника. Вокруг стояла абсолютная тишина, прерываемая только стрекотом цикад днём и монотонным перезвоном сверчков ночью. Что-то романтическое и фантастическое было в этом зеркале воды, напоминающем изображение лица, если неподвижно туда смотреть.

Рассказывали таинственные и сказочные истории, связанные с ним. Говорили, что утонувшая там четырнадцатилетняя девочка, светловолосая, с голубыми, как вода, глазами, иногда выходит из цветов, чтобы попасть в лабиринт. Все дети, наши няни и слуги знали историю о маленькой утопленнице, хотя никогда ее не видели.

Меня, наслышавшегося этих рассказов, несмотря на ужасный страх, влекла к пруду неодолимая сила. Однако я никогда не осмеливался в одиночку подходить к самому краю и когда замечал, что забрался слишком далеко в дебри лабиринта, то молнией возвращался, опасаясь увидеть маленькую утопленницу. Вечерами, когда наши горничные, собравшись вокруг мягко светившего ночника, рассказывали эту ужасную историю, я весь дрожал.

Никто никогда не видел эту девочку, но однажды я наконец её увидал. Как обычно, я шел по лабиринту, поедая гроздья смородины, сиявшие на солнце словно рубины. Не знаю, как это случилось, но я шёл, задумавшись, такими зигзагами, что оказался возле пруда. Смеркалось, и на ясном небе уже виднелась луна. Вода была спокойна и прозрачна, на её чистейшей поверхности плавали крупные цветы. Вдруг я увидел маленькое существо с длинными золотистыми, будто соломенными, мокрыми волосами, большими голубыми глазами и густыми бровями, которое двигалось прямо на меня с протянутыми руками.

От страха я окаменел. Вместо того чтобы бежать вправо, к бахче, примыкающей к крестьянскому дому, я проскользнул в лабиринт, почти не соображая, и побежал, как в бреду, к даче, уже в полной темноте. Я чувствовал лёгкие шаги позади меня, шелест мокрых волос, ощущение приближающихся рук и дыхание, холодное как дыхание смерти.

Наконец, после бесконечной гонки я добежал до дачи и упал без сознания в объятия моей тети, с острой болью в левом боку. У меня начался горячечный бред. Меня уложили в постель и когда измерили температуру, было за сорок.

В тот вечер в доме бабушки устраивали большой прием, поэтому все освещалось фонариками из цветного стекла. Гости уже прибыли, но из-за меня пришлось срочно вызывать врача. Вспотевший кучер вернулся к полуночи на взмыленной, почти загнанной лошади; с собой он привёз семейного доктора, который диагностировал сильнейшую бронхопневмонию.

Двадцать дней я находился между жизнью и смертью, а в бреду всё время звал маленькую утопленницу.

Когда я выздоровел, мне остригли все волосы под ноль, и моя мать повезла меня поправляться в Крым, где для оздоровления заставляла меня есть янтарный гурзуфский виноград.

* * *

Как я уже однажды думал, я решил послать мои работы на весеннюю выставку и начать, таким образом, свою художественную карьеру.

Я отобрал шесть рисунков, навеянных тогда Бердслеем, и аккуратно выполненных тушью; другие были вдохновлены вагнеровскими трагедиями и сюжетами Фелисьена Ропса.

Наконец настала весна. Завернув рисунки в легкий золочёный свёрток, и не сказав дома ни слова, с сердечным трепетом я послал их на выставку изящных искусств.

С большим волнением я ожидал ответа жюри и очень боялся, что придёт отказ; наоборот, за два дня до открытия я получил письмо, в котором мне сообщалось, что приняты все шесть.

Это были самые счастливые дни в моей жизни. Я с триумфом продемонстрировал письмо матери, обрадованной и растроганной, несколько обеспокоенной тем, что я хочу избрать художественное поприще, такое трудное и полное шипов, по её мнению. С комком в горле я отправился на вернисаж и увидел свои рисунки, выставленные на самом выгодном месте; поскольку такая манера исполнения была плохо известна в Ростове, я имел огромный успех. Все художники отнеслись ко мне с большой благосклонностью, дружески похлопывая по спине, а городские газеты расхваливали мои работы. К пущему удовлетворению, все были проданы по цене двадцать пять рублей за штуку. Первый был приобретён моим дядей, чтобы меня ободрить, другие же — городскими коллекционерами. Следует сказать, что я подписал свои рисунки оригинальной фамилией — Шилтян, в то время как отец, как делали почти все армяне, жившие в России, заменял армянское окончание "-ян" на соответствующее русское "-ов". Мне, однако, такая замена не нравилась, потому что Шилтян мне казалось более звучным, более западным, более романтическим, почти как Д'Артаньян, Сурбаран или Тициан, и тогда я решил воспользоваться этой формой, более соответствующей моим понятиям.

Вот так художник Шилтян сделал в Ростове свои первые шаги.

Перевод с итальянского Андрея Летовальцева

Реконструкция пребывания свт. Гурия (Карпова) в Римской миссии

В Таврической епархии состоялась церковно-дипломатическая конференция «Наследие святителя Гурия (Карпова), архиепископа Таврического: духовная проекция в будущее». Событие состоялось по инициативе и патронажем епархии и МИД’а РФ. На научном форуме один из докладов был представлен нами и касался реконструкции пребывания святителя Гурия в Риме и Неаполе (рабочее название доклада: «Икона святителя Гурия (Карпова) и попытка реконструкции его римской миссии»). Цель доклада — восстановление дат и мест пребывания архимандрита Гурия в Италии. Посему предваряем свои соображения мемуарами, историческими свидетельствами архивистов и воспоминаниями самого миссионера-дипломата.

Напомним, что прелюдией к римскому периоду служения архим. Гурия (Карпова) был ряд исторических событий, из которых основным стало Польское январское восстание 1863 г. Именно из-за него возникли сложности в отношениях между Католической церковью и Российским государством в начале 60-х годов XIX в.: в ходе подавления мятежа преследования носили не столько этнический характер (поляки), сколько религиозный (представители римско-католического духовенства). Польская акция Январского восстания 1863 г. вызвала реакцию правительства Александра II по отношению к «политической ереси»: начались санкции как против польских повстанцев, так и по отношению к поддерживающего их католического духовенства. Последовал и разрыв отношений со Святым престолом: произошел он после аудиенции у понтифика 15 декабря 1865 г. старшего секретаря русской миссии в Ватикане барона Ф. М. Мейендорфа. Барон упрекнул Пия IX в поддержке, которую оказало папство полякам. Далее события медленно развивались по наклонной: 2 октября 1866 г. папа Пий IX выступает на консистории с осуждением репрессий против Католической Церкви в Российской империи, а уже 22 ноября император Александр II своим указом разорвал конкордат 1847 г. и за этим последовало полное прекращение дипломатических отношений между Российской империей и Папским престолом.

Когда и почему был послан архимандрит Гурий в Рим? Слава Богу, что сохранились некоторые датированные документы, которые могут пролить свет на эти темные «когда и почему» и благодаря им можно соединить канву дат служения знаменитого синолога и миссионера в местах ликвидированного перед его отъездом государства Святейшего Престола (ликвидация территории проводилась в 1870 г. Итальянским королевством). В 1894 г. в первом номере Русского Архива историк С. А. Петровский разместил письмо архимандрита Гурия (Карпова) к обер-секретарю Св. Синода И. Г. Терсинскому. Письмо составлено в Симоновом монастыре г. Москвы 14-го января 1866 г., куда архимандрит Гурий попал после перевода своего из Пекина —«сначала в Толгский монастырь (Ярославской губернии), а потом в Соловецкий»[1]. В Москве архимандрит был не в первый раз: из дневниковых записей архиеп. Леонида (Краснопевкова)[2] узнаем, что 24 марта [1857 г.] он, тогда еще архимандрит, «встретился на подворье и пригласил к себе о. архимандрита Гурия, начальника Пекинской миссии». Издатель Русского Архива после публикации январского письма 1866 г., замечает: «После долголетнего пребывания в Пекине вызван он [Гурий] был в Петербург и проездом через Москву с ужасом узнал, что состоялось определение его в Соловки. Лишь благодаря ходатайству митрополита Филарета, получил он в управление монастырь в более теплом климате (слышано от него в Симферополе, в 1880 г.). П<етр> Б<артенев>»[3]. (Курсив наш. — иерей Р. Ц.)

Теперь обратимся к другому, современному нам источнику. В своей книге о русской церковной жизни в Италии[4] кандидат исторических наук М. Г. Талалай разместил материал о пребывании архим. Гурия в Италии. Эти сведения скупы, но важны для нами положенного реконструирования: «Весной 1866 г. в Неаполе в последний раз совершилось русское пасхальное богослужение. В мае того же года о. Орлов уже служил во Флоренции — в письме к нему в Тоскану от 15 (3) мая 1866 г. Н. Г. Мутояни, неаполитанский грек, бывший в то время российским вице-консулом и имевший чин титулярного советника (судя по тексту письма, он был и активным деятелем православной общины в Неаполе) всячески утешает священника, встревоженного тем, что великая княгиня Мария Николаевна, жившая в 1863—1874 гг. на флорентийской вилле Кварто, была недовольна его опозданием в Тоскану, так как она ждала приезда личного духовника на Пасху.

Возможно, о. Орлов оставил свою августейшую духовную дочь без праздничного богослужения из-за необыкновенного события, случившегося незадолго до Пасхи. В начале 1866 г. отношения между Папским престолом и Российской империей были разорваны и дипломатический корпус, включая священника посольской церкви, архимандрита Гурия, срочно покинул Вечный Город. Отцу Орлову пришлось оказывать в Неаполе гостеприимство всему римскому клиру: настоятелю, диакону и певчему. Деятельность церкви при посольстве в Неаполе отразилась в ее небольшом и несистематизированном архиве, который после упразднения храма (и посольства), вошел в состав архива русской церкви во Флоренции. Архив состоит из метрических книг, переписки со священноначалием в Петербурге и с российскими дипломатическими структурами».

Известно, что Пасху 1866 г., по старому стилю, праздновали 27 марта. А с 11 мая 1866 г. архимандрит Гурий был уже назначен епископом Чебоксарским, викарием Казанской епархии (рукоположен состоялось 5 июля того же года в С.-Петербурге). Таким образом, можно предположить, что о назначении своем он узнал в конце мая или в начале июня (как долго шла депеша из России?) — и сразу же выехал в Петербург, где и была совершена над них хиротония во епископа в середине лета.

Таким образом можно реконструировать период служения архим. Гурия (Карпова) в Италии так. Будучи опытным дипломатом, миссионером и вполне сформировавшимся церковным деятелем, с подачи церковного авторитета XIX в. свт. Филарета (Дроздова), архимандрит Гурий посылается Св. Синодом в Италию на… отдых (получает в управление монастырь в более теплом климате!) после трудов китайской Миссии. Однако, не все так просто: на отдыхе ему дается дипломатическое задание — экстренно помочь высокой политике. Однако, ситуация кардинально меняется и перед самой пасхой 1866 г. его по дипломатическим причинам папские власти высылают из Рима и он спешно отправляется в соседнее Неаполитанское королевство.

Таким образом, наша цель — краткая реконструкция событий миссии свт. Гурия в Риме — завершена. Можно предположить, что в конце января 1866 г. Св. Синод по рекомендации митрополита Московского Филарета, назначает архимандрита Гурия в теплый Рим посольским священником, но ситуация в Вечном городе уже вышла из под контроля — миссия не выполнима! — и знаменитый миссионер попадает под санкции Папского престола и высылается где-то в марте в Неаполитанское королевство. В еще более теплой Кампании архим. Гурий узнает о своем назначении епископом-викарием и из портового Неаполя, на корабле, перебирается в Одессу, откуда благополучно достигает Петербурга в июне-июле 1866 г. Возможно, что его путь пролегал иначе — через Далмацию и Вену, но этим пусть займутся другие исследователи. Наша теоретическая часть на этом завершена.

***

Отец Роман с иконой святителя Гурия

С 29 октября по 3 ноября 2015 г. практически мы посетили Рим и Флоренцию. По поручению священноначалия нами передана была Свято-Николаевскому ставропигиальному приходу г. Рима икона свт. Гурия (Карпова) в виду того, что сразу после своего пребывания в Китае архимандрит Гурий в 1866 г. короткое время был настоятелем русской посольской церкви в Риме. Митрополит Лазарь благословил прикрепить к святой иконе следующую памятную надпись:

«В память пребывания в посольстве Русской Церкви г. Рима и в ознаменование 200-летия со дня рождения Святителя Гурия, архиепископа Таврического и Симферопольского, преподается в дар икона этого дивного угодника Божия, выдающегося богослова, просветителя и миссионера, внесшего неоценимый вклад в распространение Святого Православия, храму в честь Святителя Николая в г. Риме.

Да будет Святитель Гурий Вашим неизменным ходатаем и заступником пред Престолом Божиим.

Благословение Божие да пребудет с Вами.

+Лазарь

Митрополит Симферопольский и Крымский».

Передача иконы свт. Гурия на Никольский приход г. Рима так же содержит в себе идею реконструкции жизненного пути славного миссионера и строителя святителя Гурия. Икона была принесена перед отлетом в Рим к мощам и протодиакон кафедрального собора Леонтий возложил ее на святыню святителя Гурия в Петро-Павловском соборе 27 октября, после чего мы направились с ней в Петербург, к местам, где учился в Академии и защитил диссетрацию будущий миссионер; позже архимандрит Гурий в Петербурге и начальствовал — был смотрителем Александро-Невского Антониевского духовного училища. Икона два дня находилась в академической библиотеке СПБД. и А., а потом, перед отъездов в Италию, с нею о. Роман прошелся по Александро-Невской Лавре. До 1858 г. Антониевское училище располагалось во флигеле Федоровского корпуса лавры. Всенощную ученики ходили слушать в семинарскую церковь св. ев. Иоанна Богослова при Духовной семинарии), а литургию стояли в кладбищенской Лазаревской (там же в Александро-Невской Свято-Троицкой лавре). Новое здание Антониевского училища было возведено для училища в 1853—1856 гг. (проект Н. А. Сычева, ныне Психиатрическая больница № 6).

Утром 29 октября икона была доставлена в Вечный город. В аэропорту Фьюмичино ее благоговейно приняли посланные от настоятеля (на то время находился в Москве) служители Николаевского прихода г. Рима. С протоиереем Вячеславом Бачиным повидаться пришлось на обратном пути — перед самым отлетом. Очень теплым и по-настоящему редкостно русским был с его стороны этот краткий прием — накануне празднования Казанской иконы Божией Матери. Состоялась официальная передача святыни с соответствующими словам благодарности. Отец Вячеслав показал храм и в нем в одном месте указал на стену: “Видите две рядом расположенные маленькие иконы? это миссионерские — одна из них святителя Николая (Велимировича), вторая святителя Гурия Крымского. Оба святителя весьма почитаются русскими в Риме. Свт. Николай Сербский, после освобождения из концлагеря Дахау вместе с патриархом Сербским Гавриилом, скрывался от югославских коммунистов в Италии, где вел просветительскую деятельность, читал лекции и преподавал. До своего вынужденного отъезда в США служил он в римской русской церкви в честь свт. Николая”. Сближение двух икон святителей в православном храме Рима навело на мысль о цельности Православия и вселенском духе служения двух миссионеров.

Клирики русской церкви в Риме с иконой свт. Гурия

Но вот сделаны снимки принимающего святую икону римского русского духовенства. Все лаконично и сдержанно: сначала перед царскими вратами, потом в алтаре. Последний снимок — икона на Горнем месте, на епископской кафедре. Настоятель любезно разрешил сделать снимок рядом с жертвенником установленного синодика с именами всех посольских настоятелей. — В него включены свт. Гурий (Карпов) и митрополит Флавиан (Городецкий), бывший в далеком 1866 г. при миссионере-архимандрите диаконом и секретарем.

Была у нас мысль посетить и Неаполь, но по совету нынешнего настоятеля Патриаршего Подворья в г. Бари протоиерея Андрея Бойцова искать в столице Бурбонов бывшую посольскую церковь мы не рискнули. Будучи с 2002 г. почти десять лет настоятелем прихода Апостола Андрея Первозванного и по совместительству гидом в г. Неаполе отец Андрей отсоветовал нам искать Посольскую церковь. Она в Неаполе существовала в разных помещениях, переезжала с место на место до самого 1866 г., когда королевство Бурбонов пало и императорское посольство с русским приходом естественно было закрыто. Последний настоятель, кстати, и приютивший архимандрита Гурия (Карпова), диакона Флавиана (Городецкого) и певчего, был священник Михаил Орлов. Духовник великой княгини Марии Николаевны о. Михаил со всем архивом, церковным убранством и утварью был переведен с берегов Неаполитанского залива во Флоренцию, поближе к своей духовной дочери. Туда и мы и направились в конце октября 2015 г.

С Божьей помощью нам удалось добраться до Флоренции и найти там русскую церковь Рождества Христова и святителя Николая Чудотворца, очень похожую на Александро-Невский собор в Таллине (автором проекта и той и другой действительно оказалось одно лицо — архитектор М. Т. Преображенский). У калитки нас ждал преклонного возраста радушный настоятель. Он любезно разрешил ознакомиться с неаполитанским архивом, с метрическими книгами неаполитанской церкви и перепиской ее священнослужителей за 1866 г., угостив, при этом, как бы между прочим, чаем с пирожными. Но, увы, ничего касающегося пребывания архимандрита Гурия в Неаполе архив нам не подарил. Не смотря на это приносим свою благодарность настоятелю русской церкви в г. Флоренция протоиерею Георгию Блатинскому и кандидату исторических наук М. Г. Талалаю за то, что нам дана была возможность видеть не только чудный русский флорентийский храм, но и неаполитанский архив. И, возможно, мы увидели последнее местопребывание архимандрита Гурия в Италии, то место, на которое после Рима и Неаполя, ступила его утруженная посольскими и государственными делами нога. По пути в русскую Италию…

Кандидат богословия

иерей Роман Цуркан.

С.И. Сеньков в Италии

Опубл.: Люди и судьбы Русского Зарубежья. М.: Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет, ИВИ РАН, 2011. С. 210—219.

Естественным образом в поле зрения исследователей и культурной публики попадают биографии людей научных и творческих занятий, оставивших более-менее видные, но все-таки – следы. Иные социальные и профессиональные категории – к примеру, инженеры, госслужащие, производственники обычно остаются в тени. Это действительно и для эмигрантоведения, хотя чужбина иногда возвышает обстоятельства жизни даже домохозяйки до уровня символа, знака, как быт – до бытия.

Судьба и размышления Сергея Ивановича Сенькова (Вязники, Владимирской губ., 1848 – Рапалло, провинция Генуи, 1934), бывшего фабриканта, предстали из небытия благодаря двум счастливым обстоятельствам: восстановлением памяти о нем занялась внучка Сенькова Людмила (Мила) Чеккини-Корради, живущая в Италии^[1]; кроме того, в семье сохранились его дневники, которые переписал другой его внук – Гераклит Максимилианович Сеньков, житель Минска.

Во время и после революционных событий Сеньков проявил удивительное чутье, сумев в ряде случае избежать, казалось бы, неминуемые репрессии. Для этого ему пришлось пожертвовать многим – состоянием, семьей, родиной.

Придя к окончательному выводу об опасности пребывания в Советской России, он в 1924 г. уезжает на Запад, в Италию, но делает это легально, «по состоянию здоровья». Здесь, в курортных городках, в Сан-Ремо, а затем в Рапалло, он размышляет над переменами на родине, критически их оценивая. Однако от советского гражданства Сеньков не отказывается, позволяя себе фрондировать из «прекрасного далека».

Его предпринимательские таланты в должной мере воплотились до 1917 г. Выходец из бывшего крепостного крестьянства^[2], он унаследовал большое дело от отца и дядьев, не зная, однако, что станет последним из этой крепкой династии заводчиков и купцов. На рубеже XIX-XX вв. Сергей Иванович – владелец крупнейшей льноткацкой мануфактуры «Товарищество С.И. Сенькова» в Вязниках, где у него работало до полутора тысяч рабочих — почти половина всех жителей города. Продукция Сеньковской фабрики славилась на всю Россию. На знаменитой Нижегородской всероссийской ярмарке его предприятие в 1896 г. получило высокую награду — Государственный герб. В Париже и в Чикаго изделия фабрики были удостоены медалей; на выставках в Турине и в Генте — почетных дипломов. Сергею Ивановичу присвоили звание потомственного почетного гражданина. Не был он чужд и идеям меценатства и общественного блага. Сеньков стал единственным из вязниковских фабрикантов, передавших деньги на открытие Владимирского исторического музея – 500 рублей. Первым в губернии он открыл библиотеку – в 1888 г.^[3] Он организовал при своем производстве начальную школу и содействовал открытию в Вязниках женской и мужской гимназий.

Вероятно, его юность не обошлась без влияния народнических идей: когда после революции были открыты полицейские архивы, обнаружился донос от 1871 г. (Сергею тогда было 23 года) о том, что он хранил запрещенную литературу и проводил тайные совещания. Доносу, впрочем, хода не дали, да и в дальнейшем Сеньков себя как революционер никак не проявлял.

В 1917 г. перемены проникали в провинцию исподволь. После падения монархии и Февральской революции – именно ее мемуарист именует революцией, оставляя за «Октябрьской революцией» наименование «переворот» – Сенькову удается сохранить элитарные социальные позиции: он даже становится представителем новой власти, более того – председателем революционного Исполкома:

«…С начала революции, ещё до большевицкого^[4] переворота, в провинции существовали Исполнительные комитеты. <…> В Вязниках, где рабочие на фабриках составляли, если не большинство городского населения, то, во всяком случае, не ниже половины, эти рабочие и были главным контингентом выборщиков, и так как доверие к хозяевам у них еще не были утрачено, то первыми были выбраны я, Демидов Андр. Вас. и конторщик нашей фабрики Березин. Таким образом, я оказался по большинству голосов председателем этого учреждения. Задача нелегкая – наводить порядок во время революции». [Sanremo, 22.1.25]^[5]

Однако первый, мирный период преобразований во Владимирской губернии – также исподволь – трансформировался в период насилий.

«Результаты победы большевиков в Петербурге и Москве в октябре 1917 года медленно ползли в провинцию. Прошла вся зима 1917 года, и до наступления весны 1918 года существенных перемен в вязниковской жизни не замечалось. Домовладельцы жили в своих домах, рабочие на фабриках подчинялись прежней администрации и своим хозяевам, хотя и заявляли разные требования, но больше экономического характера. Так тянулось время в Вязниках до весны 1918 года. Перед пасхою 1918 года рабочие начали предъявлять бóльшие требования. Появились агитаторы <…>». [Sanremo, 22.1.25]

Фабрикант становится свидетелем резкого ужесточения ситуации – принудительной национализации, террора и вспышки Гражданской войны. Уже в Италии он пытается понять причины сползания России в революционную пучину:

«Писать раньше не представлялось возможным. Начавшийся с октября террор и связанные с ним всяческие насилия лишали возможности писать что-либо. Всем казалось тогда, что это всё кратковременное. Брали для сравнения французские революции и по ним строили догадки, забывая, что у нас не было в наличности той силы, которая помогла французам прекратить тот произвол, который всегда являлся спутником революционного движения. Если для прекращения беспорядков первой французской революций явился Наполеон, опиравшийся на армию, то для подавления коммунистического движения последней революции тоже сделал Тьер. У нас же в России не было никого, похожего ни на Наполеона, ни на Тьера. Да и пространства нашей Родины далеко превосходит Францию. Неудачная война, не выдвинувшая ни одного полководца, за которым бы пошли солдаты, дворянство, утратившее всякую популярность, ничтожное промышленное и торговое сословие – все эти элементы не смогли выдвинуть сильных и влиятельных людей. Рабочие и солдаты были той ненадёжной массой, которой и воспользовались вожаки революции». [Sanremo, 22.1.25]

Пишет Сеньков и о специфике Русской революции – о деятельном и успешном участии в ней еврейства. Не впадая в антисемитизм, он, тем не менее, выражает удивление, каким образом представители этого прежде самого маргинального слоя населения сумели сделать так, что «за ними пошли рабочие и солдаты, а потом уже крестьяне». Он отмечает, что прибывшие в Вязники весною 1918 г. «агитаторы» были преимущественно еврейского происхождения.

В итоге, правда, на смену прежней элите в Вязниках пришли не евреи, а единоплеменники, причем из числа бывших подчиненных фабриканта:

«Городским главою <…> был избран Глотов, эсер, недавно вернувшийся по амнистии из Сибири, куда был сослан за держание у себя нелегальной литературы, печатного станка. Этот Глотов, человек очень смирный, служивший в конторе Т-ва С.И. Сенькова, совершенно был непригоден на такую должность, да еще в революционное время, но у партии, представляющей в Городской Думе большинство, не нашлось более пригодного». [Sanremo, 22.1.25]

В переменах мемуарист постоянно подчеркивает их поначалу постепенный и мирный характер:

«Смена эта произошла не сразу, а постепенно. <…> Особых изменений по сравнению с дореволюционным временем Временное правительство в Вязниках не сделало. Было уничтожено сословное представительство, отчасти цензовое, заменившееся партийным, да прибавилось общее количество избирателей и избираемых. <…> Когда в Москве после большевицкого восстания власть перешла к ним, провинция жила еще по-прежнему – большевицкая власть туда еще не докатилась, хотя уже чувствовалась наступающая перемена. Всего больше этого сказывалось в настроении рабочих, которых новая столичная власть осведомила о своей программе. Фабрики рабочим, землю крестьянам! Двух этих обещаний достаточно, чтобы те и другие признали эту власть». [Rapallo, 10.9.25]

Маховик революции, однако, набирал обороты. Радикально изменился состав Исполкома, где Сеньков прежде был председателем: теперь на его заседаниях «шли глумления над фабрикантами». При этом он по-прежнему возглавляет свое производство, став директором «национализированного Товарищества». Следующая веха – покушение на Ленина летом 1918 г.: «когда повсюду стали брать заложников из бывшей буржуазии, не желая подвергнуться такой же участи», Сеньков оставил Вязники («совсем легально»), как выяснилось позже – навсегда. Трезво оценивая ситуацию и уступив фабрику для национализации, он отдает и свое живописное собрание – 35 полотен – во вновь учрежденный городской музей (они стали ядром коллекции).

Бывший фабрикант перемещается по поволжским городам, работая в разного рода советских учреждениях и наблюдая растущую разруху и последствия голода:

«В вестибюле Главного дома [Нижегородской ярмарки] были размещены фотографии, изображающие все ужасы голодающих, в том числе даже людоедство – дело неслыханное в России. Но на эти фотографии публика, посещающая Главный дом, смотрела безучастно, как будто все эти ужасы были где-то далеко, не при Волжских губерниях». [Rapallo, 31.1.31]

Инстинкт самосохранения ему не изменяет – так, например, Сеньков покидает одно из мест работы – нижегородское отделение «Главрыбы», состоявшее, по его словам, «из бывших буржуев», не задолго до массовых арестов^[6].

В начале 1920-х гг. обстановка чуть смягчается, образуется и «красное купечество», по выражению мемуариста. Однако Сеньков принимает решение уехать из России – тогда, во время НЭПа, ненадолго открылись границы. Стремившийся всё делать «легально», он и в этот раз запасся справкой от медиков. Его дети уже были взрослыми, и он уехал без них (позднее к нему прибыли две дочери), вместе со своей третьей женой, Анной Филипповной (он дважды овдовел).

В Италии он вел существование пусть скромное, но безбедное: еще после революции 1905 г. предусмотрительный фабрикант решил помещать прибыль от своих заграничных операций в цюрихский банк Crédit Suisse^[7].

Через Милан Сеньков переместился в Сан-Ремо, из-за тамошней русской церкви, построенной в начале ХХ в.^[8] Но он, не успев тут обжиться, уехал в Рапалло. Покинуть Сан-Ремо Сеньков решил, следуя желанию своей новой жены Анны Филипповны Михайловой – она училась вокалу у маэстро именно в Рапалло. На новом месте Сеньков поддерживал общение с приходом русской церкви в Сан-Ремо, продолжал писать мемуары. Он даже занимался скромной личной благотворительностью в отношении бедных соседей-итальянцев – покупал им лекарства.

Последние годы Сергей Иванович провел в одиночестве: его супруга ушла к более обеспеченному и молодому итальянцу. Мемуарист пишет об этом философически:

«Сегодня день моего рождения. Мне исполнилось 83 года. Старость. Стал, как говориться, сдавать… Нет прежней бодрости. Мои хронические недуги стали давать себя знать. Сегодняшний день я разведенный муж (подчеркнуто автором. – М.Т.). Анна Филипповна оставила меня как супруга. От души желаю ей всего лучшего в новой жизни, которую она собирается начать». [Rapallo, 26.6.31]

В его записях всё чаще звучит ирония в адрес оставленного советского строя. Он переписывает в дневник широко ходившую в эмиграции (да и в СССР) пародию на пушкинское вступление к поэме «Руслан и Людмила»:

«У Лукоморья дуб срубили, // Златую цепь в Торгсин снесли. // Кота на мясо изрубили, // А русский дух сослали в Соловки //// Русалку паспорта лишили, // Подох от голода Кащей, // Богатырей при чистке сократили // И вывели «в расход» зверей ///// В избушку пять семей вселили, // Из курьих ножек суп сварили, // А ступу с Бабою Ягой утилизировал Промстрой. //// Где мед и пиво пили предки, // Там красная звезда горит // И об итогах пятилетки // Там Сталин сказки говорит»^[9]. [Rapallo, 26.6.32]

         Приводит он и некоторые каламбуры:

«Р.С.Ф.С.Р.

Редкий Случай Феноменального Существования России

Т.Н.Г. (Тарифно-номировочное бюро)

Рабочие перевели так: «Тяни Нашего Брата», или «Тяни Нашего Барина». [Rapallo, 26.6.32]

Бывший фабрикант много читает – в особенности мемуарную литературу – и особо поразившие его вещи комментирует. Так, его удивляет дореволюционное социальное разделение, проникшее в дом даже такого пропагандиста евангельского равенства, как Льва Толстого. Сеньков описывает, со ссылкой на статью Александры Львовны в парижских «Последних новостях» (№ 3720, 1931), обеденный стол у Толстых, который имел три разных меню – по трем разным социальным категориям сотрапезников.

Сеньков, вероятно, неплохо чувствует себя в Италии. Как опытный хозяйственник он изучает и положительно оценивает перемены в Рапалло:

«Шесть лет я прожил здесь, и за это время многое изменилось. Когда я приехал сюда, Рапалло был, что называется, неблагоустроенный курорт: плохая мостовая, отсутствие благоустроенной набережной, неважное освещение, деревянный мост через речку. Теперь всё налажено <…>». [Rapallo, 18.7.1931]

При этом мемуарист умалчивает о том, что эти положительные перемены себе в заслугу, с большой пропагандистской помпой, приписывал режим Муссолини. Сеньков, несмотря на размышления о политике в оставленной России, избегает говорить об Италии и о фашистском строе, хотя в 1920-е гг. многие эмигранты видели в Муссолини заслон большевизму. Не мог ли дуче, подобно Наполеону и Тьеру, казаться ему той твердой рукой, той «силой против произвола», что остановила левацкую революцию в Италии? Трудно сказать о причинах этого молчания – то ли осторожность итальянского жителя с советским паспортом, то ли несогласие с фашистской доктриной, с культом силы. Возможно, Сенькова отталкивала в фашизме его откровенно выраженные антихристианские тенденции. Нам приходиться только гадать.

Интересны размышления бывшего вязниковца об Америке:

«Я не бывал в Америке, а потому могу судить о тех небоскребах, которые строятся у них в больших городах, только по рисункам и фотографиям. И вот какое впечатление производят на меня эти рисунки и фотографии, гавань в Нью-Йорке и перспектива городских построек небоскребов. Что напоминает эта куча разнообразных по высоте небоскребов и между ними ординарные постройки? Кладбище! Да, кладбище, но не такое, как в Генуе и в Милане^[10], а более примитивное, где могильные памятники разнообразной высоты и малой художественной ценности теснятся между собою. Смотря на эти могильные памятники, я вспомнил, какое впечатление произвела на меня Москва, когда я увидел ее, подъезжая шоссейной дорогою в летнее утро. Такой картины забыть нельзя. Златые главы храмов блистали на солнце, дома не теснились, между ними пестрели сады». [Rapallo, 30.1.31]

В 1934 г. бывший фабрикант-миллионер скончался. Последние его записи оказались следующими:

«Мне сегодня 85 лет. Погода ясная и чувствую себя хорошо. Мне принесли три букета цветов, и я невольно вспомнил стихи Беранже: “Друзья! Зачем вы мне дарите // В день именин моих букет? // Вы мне цветами говорите, // Что уж увял мой жизни цвет”. [Rapallo, 26.6.33]

18 июля день моих именин. Чувствую себя хорошо. Погода жаркая, ясная».

…В Италию за Сергеем Сеньковым последовали две дочери – Лидия и Людмила. Лидия Сергеевна в 1927 г. вышла замуж за землемера Гвидо Чеккини, и от этого брака на свет появилась Людмила (Мила), названная в честь своей тети.

Особая судьба ждала дочь фабриканта Людмилу Сергеевну и ее сына Льва. После революции она вышла замуж за Николая Шумиловского. Впоследствии Шумиловский – советский академик; он организовал и возглавил в системе Академии наук прикладной институт промышленной автоматики. Дочь фабриканта уехала было к мужу, который был, кстати, сыном священника, в Ленинград. Но брак не заладился, и она отправилась с маленьким сыном Львом в Италию, – к отцу, опять-таки легально, ради «воссоединения семейства». Мать и сын Шумиловские тоже сохранили советское гражданство.

С началом войны Италии с Советским Союзом юный Лёва Шумиловский, как и другие граждане «враждебных» государств, был отправлен в ссылку в глухую провинцию, в местечко Азоло. Оттуда ушел в горы, примкнув к партизанам красных гарибальдийских бригад. Шумиловский вступает в итальянскую компартию, ведет активную политическую пропаганду. Вероятно, это были самые счастливые годы Льва – ему 20 лет, он и физически и идейно представляет могучую страну-победительницу, Советский Союз. По окончании войны Лев Шумиловский всё более чувствовал себя советским гражданином и отказывается идти на военную службу в Италии. Перед ним ставят альтернативу – либо итальянская армия, либо репатриация. Он выбирает второе… Однако одних просоветских убеждений было недостаточно для счастливой жизни на отчизне. Сначала его держат в фильтрационном пространстве в ГДР, а при приезде в СССР в 1955 г. отсылают в Азию, в Самарканд. Оттуда он пытается поддерживать связи с итальянскими родными, но неосторожно просит прислать ему свежие журналы – переписку обрывают. Нелегально пробирается в Вязники, на родину Сеньковых, но у него нет прописки и работу ему не дают. Бывший красный партизан умирает в возрасте 50 лет в пригородных бараках. По печальной иронии истории в тех же бараках, где он жил и скончался, во время Великой Отечественной войны содержали итальянских военнопленных…

Время в России сделало свой спиральный оборот, и здесь стали иначе относиться к бывшим фабрикантам. В 1999 г. Вязниковский горсовет народных депутатов наименовал именем Сенькова улицу – согласно указу, «учитывая большой вклад в развитие льняной промышленности города Вязники и Вязниковского края, активную общественную деятельность и вклад в культурное развитие города». Знаменитому предприятию, побывавшему в советские времена фабрикой «Парижская коммуна» (именно ее усмирителю Тьеру были посвящены первые строчки дневника Сенькова), возвращено историческое имя – «Сеньковская мануфактура», при этом некогда национализированная собственность вновь стала частной.

Осторожность и «легальность» экс-фабриканта позволили интерпретировать его судьбу и в патриотическом ключе, безо всякого антисоветизма (ему, вне сомнения, присущего):

«До последних дней своей жизни Сергей Иванович оставался гражданином СССР. Из Советского Союза он уехал “на время”, поправить здоровье на курортах Европы. В его паспорте мы видим немецкую визу, продленную до октября 1924 г. Во Франкфурте ему было выдано разрешение на въезд в Италию “по состоянию здоровья”. С 22 января 1925 года он обосновался в Италии. Он никогда не находился за границей нелегально. Год за годом советское посольство в Риме выдавало ему визы»^[11].

Однако со страниц дневника в действительности встает другой образ – внимательного очевидца, с горечью (но и с христианским смирением) наблюдавшего разрушение прежнего русского уклада советской властью.

Свое пребывание в Италии он явно считал окончательным, не «временным». Но и эмигрантом он становиться не желал^[12].

Только на острове Искии…(1840)

Из книги «Мои воспоминания» (М., 1897)

Публикация М.Г. Талалая

Академик Ф. И. Буслаев (1818-1897), одни из первопроходцев в области славянской филологии, чьи труды не утратили свой свежести и научного блеска, приехал в Италию юношей, в 21 год – как наставник в семье графа Сергея Григорьевича Строганова. Важнейшим этапом его становления как личности, да и как ученого, стало пребывание на Искии – здесь он открыл для себя природу, которую прежде не замечал (на Искии ее трудно не заметить), а также – главную книгу своей жизни, «Божественную комедию» Данте. Узнав об этом, я посчитал важным, чтобы и искитанцы разделили со мною знание о той роли, которую сыграл их остров в становлении великого русского филолога. Марина Моретти прекрасно перевела фрагмент мемуаров Буслаева, который теперь опубликован в искитанском альманахе «Rassegna d’Ischia» (см. в итальянской части сайта). Сами мемуары Буслаев писал на старости лет, точнее – диктовал: академик стал слепнуть и отошел от научной деятельности, впав в депрессию; один его приятель предложил ему для поднятия духа заняться воспоминаниями, под диктовку. При подготовке текста орфография приведена к современной, также как и написание ряда итальянских имен. 

<…> Изящное в искусстве стало для меня уже вполне доступно, но к живописной ландшафтности природы я был еще вовсе безучастен. Как всякий простолюдин, я относился к ней, так сказать, себялюбиво и корыстно, с точки зрения удобства и пользы, или помехи и вреда, какие доставляет она человеку. В этом отношении я стоял почти на одной ступени с нашим добродушным слугою Пашориным: он терпеть не мог всех этих гор, которые без всякой нужды топорщатся вверх, и, сидя на козлах нашей коляски, пребывал в самом угрюмом расположении духа, искоса поглядывая в глубину пропастей, по окраине которых тянулась наша дорога, и презрительно покачивал головою, что-то бормоча про себя. Мы с ним переживали еще гомерический период знаменитого странствователя Одиссея, который оценивал достоинство живописных ландшафтов дикой, невозделанной местности только с практической точки зрения, как на прибыльные угодья, которые хорошо было бы засеять пшеницею, засадить виноградными лозами и населить стадами овец.

В таком гомерическом настроении духа, не способном к эстетическому наслаждению красотами природы, я прожил почти целый год в Италии; даже бесподобный Неаполитанский залив со своими восхитительными берегами, на которых в Неаполе я провел всю зиму до конца апреля месяца, не мог увлечь и пленить моего сердца своими прелестями. Только на острове Искии, куда переехали мы на лето, в первый раз проснулось в душе моей эстетическое чутье к явлениям природы. Его разбудил во мне величайший из живописцев всех веков и всего мира – само солнце.

Наша вилла стояла на самом верхнем уступе высокой горы, которая, поднявшись из морской глубины со своим вулканическим кратером с утесами, долинами, ущельями, пропастями, и образует весь этот остров, называемый Искиею. Тотчас же от виллы идут вниз крутые спуски по малой мере версты на две, кое-где перемкнутые довольно широкими выступами, на которых гнездятся белые домики, то врассыпную, то кучками, а далеко внизу разлилось до самого горизонта Средиземное море, прямо от нас – к западу, а налево – к югу, и только с правой стороны пригородили его живописные берега Италии, тянущиеся непрерывною цепью гор в непроглядную даль.

Шагах во ста от нашей виллы на зеленом лугу поднялся сплошной каменистый утес в виде кровли, какие бывают на русских деревенских избах, не особенно крутой и наверху с гребнем, а с другой стороны довольно отлогим спуском ниспадал он далеко в темное ущелье. После обеда до вечерней прогулки часов в шесть я часто уходил к этому утесу, взлезал на его вершину, усаживался на ней, спустив ноги на длинный откос, обращенный к морю на запад, и читал свою книгу, ни разу не обращая ни малейшего внимания на простирающуюся передо мной великолепную панораму.

Однажды, отведя глаза от книги, я поражен был необычайной внезапностью: точно ударило всего меня огненною полосою, которая протянулась прямо на меня по всему морю от пламенного багрового шара, который остановился на краю далекого небосклона, и чем ярче рделась эта полоса, тем чернее и мрачнее казалась морская поверхность. Когда в этот день я воротился домой, я долго не мог успокоиться от обуявшего меня, поразительного впечатления и записал в своих путевых заметках, что сегодня я видел кровавый закат солнца. Очнувшись таким образом от безучастного равнодушия к природе, усердно принялся я наблюдать и любоваться с своего утеса, как вечернее солнышко каждый день закатывается по-новому, на иной лад, и до бесконечности разнообразит одни и те же общие очерки панорамы причудливыми переливами своих радужных лучей. <…>

В последних числах апреля 1840 г. мы оставили Неаполь, чтобы переселиться на остров Искию. Но сначала граф со своим семейством отправился через живописную долину Кавы – до Салерно, чтобы осмотреть знаменитый пестумский храм, а меня отпустил на две недели в Рим, чтобы я, хотя и наскоро, мог ознакомиться с его знаменитыми примечательностями, которые промелькнули передо мною вскользь, как фантастическое сновидение, когда мы останавливались в нем на короткое время, поспешая отдохнуть и успокоиться в Неаполе от продолжительного странствования. Эта поездка особенно дорога и необходима была для меня потому, что следующую зиму предполагалось провести нам не в Риме, а где-нибудь около Ниццы или в южной Франции.

Старший сын графа, Александр Сергеевич[1], в конце апреля прямо из Неаполя уехал в Россию для поступления в военную службу.

В половине мая поселились мы на Искии, в уединенной и скромной вилле, называвшейся Панеллою и более похожей на хозяйственный хутор с фруктовым садом и виноградником. Елизавета Сергеевна и Павел Сергеевич должны были пользоваться целительными ваннами из знаменитых минеральных источников Казамиччолы, того самого городка, который был до тла разрушен землетрясением 1883 г.[2] Уцелела ли наша милая Панелла? Она отстояла от Казамиччолы всего минут на двадцать ходьбы. Обе они находились на широком и самом верхнем ровном уступе горы, которая образовала некогда весь остров Искию. Выше этой равнины, где мы приютились, жилья уже не было. Около версты от Панеллы поднялся далеко в небо утесистый конус или, точнее сказать, одна только половина его. То была вершина огнедышащей горы Эпомея. В незапамятные времена при последнем извержении этого вулкана от напора кипучих веществ в его жерле конус лопнул и другая половина его распалась и раздробилась на осколки, которыми завалило по ту сторону далеко внизу отлогие спуски горы.

В Панелле мы жили по-деревенски: обедали в два часа и ужинали в десять. Мой день располагался в таком порядке. Я вставал в шестом часу и пил минеральную воду под названием acqua di Castiglione, которую прописал мне наш врач-француз (итальянские медики были тогда из рук вон плохи). Эту воду надобно было доставать не из Казамиччолы, а далеко внизу у самого моря, из впадающего в его волны источника, который бил ключом из расселины крутой скалы. Рано утром, каждый день мое минеральное снадобье добывала оттуда молоденькая островитянка лет пятнадцати и приносила мне в глиняном кувшине, держа его рукою на голове. От самой виллы вниз шла зигзагами каменистая дорожка, проложенная по крутому спуску горы, на котором был раскинут виноградник.

Когда я выходил сюда спозаранку пить минеральную воду, утреннее солнце еще не успевало подняться из-за вершины Эпомея; потому я гулял по дорожкам в тени, а передо мною под синим небом далеко внизу покоилось и нежилось такое же синее море в сиянии солнечных лучей; направо, будто светлые опаловые облака на окраине горизонта, тянулись в непроглядную даль гористые берега Италии. Было прохладно в моем тенистом приюте. По дорожкам было скользко, будто кто нарочно поливал их; с широких листьев виноградных лоз падали на меня крупные капли свежей воды. Сначала я думал, что по заведенному на Искии порядку каждую ночь перед рассветом бывают дожди, но потом догадался, что то были неиссякаемо обильные росы, которыми здесь в течение всего лета поддерживается весенняя свежесть травы, цветов и древесной листвы.

К восьми часам я возвращался из виноградника и, напившись кофею, от девяти до двенадцати, как и в Неаполе, давал уроки своим ученикам и ученицам. Перед обедом Елизавета Сергеевна и Павел Сергеевич отправлялись в Казамиччолу брать минеральные ванны, а я освобождался от своих учительских обязанностей на целую половину дня до самой ночи. В полдень я всегда уходил из своей комнаты с книгою в сад, расположенный между виллою и крутым спуском того виноградника. Здесь оставался я до самого обеда, усевшись на скамейке под тенью густой листвы развесистого орехового дерева, и читал свою книгу в освежительной прохладе легкого ветерка, который ежедневно об эту пору начинал повевать и стихал к двум часам, когда я возвращался к обеду.

Затем часов до пяти наступала нестерпимая, удушливая жара: наружу палит, как из печки; в комнатах духота, как в бане. На это время я оставался в своей комнате и наглухо затворял выходившую на террасу дверь, из которой пышало, как из отдушника. Как ни легка была одежда, которую мы, все мужчины, носили в Искии, она в эту пору дня была мне невтерпёж. Она состояла из белых полотняных панталон и голубой холстинковой блузы, без помочей и жилетки, потому что то и другое было бы в тягость; на ногах башмаки, на голове соломенная шляпа с широкими полями – и из соломы не из сплющенной, а из цельной, одутлой, потому что такая легче, провевательнее от скважин между соломинками и устойчивее против жгучих лучей южного солнца. Вентиляция из окна в окно не помогала; ни сидеть несколько минут на одном месте, ни прилечь на диване не было никакой возможности: удушающая истома одолевала. Чтобы хоть немножко освежать свою комнату, я время от времени поливал ее каменный пол водою из рукомойника, но и это ни к чему не вело, потому что пол тотчас же высыхал, как в бане каменка, в которую поддают пару.

Гораздо удачнее предохраняло меня от жары одно средство, которое оказалось самым действительным. Я нашел его в чтении, и именно в таком, которое не требовало напряженных усилий ума, и было настолько интересно, что отвлекало мое внимание от окружающей меня душной атмосферы, уносило из нее воспоминаниями в радостное прошедшее и затейливыми мечтами манило в будущее. Таким чтением была для меня история живописи Куглера[3]. В ней я просматривал и с мелочной отчетливостью воспроизводил в своем воображении описания тех художественных произведений, которые видел в Дрездене, Нюрнберге, Мюнхене, Вероне, Мантуе, Болонье, Венеции, Флоренции, Риме, Неаполе, и те, с которыми могу ознакомиться на возвратном пути как в этих же городах, так и в разных других. Где-то читал я, что Кант излечивал себя от кашля и зубной боли усиленным углублением в философские думы. Я воспользовался его рецептом для освежения себя в несносной духоте.

Около пяти часов, когда начинала спадать жара, я выходил наружу и отправлялся гулять. Любимым местом этих прогулок был густой лес, который разросся с нашей стороны по всему подножию оголенной вершины Эпомея, и всползал на его нижние крутые спуски. Издали этот лес казался мелким кустарником, а когда войдешь в него, очутишься под высокими старыми деревьями, которые сплетаются друг с другом своими развесистыми ветвями; плющ и другие ползучие растения в великом изобилии густо и плотно одевали толстые стволы и сучья и своими тонкими и длинными побегами в виде гирлянд падали книзу. Пробираться в такой чаще было затруднительно и особенно там, где лес взбирался на крутизны. Я направлял сюда свои прогулки всегда с одним и тем же намерением, чтобы преодолеть препятствия и добраться до тех мест, где у самого подножия скалистого конуса прекращается всякая растительность. Блуждая по окраинам леса, я замечал там и сям выемки прогалин, которыми открывался путь к расщелинам. Судя по валунам и булыгам, застилавшим их русло, я догадывался, что в зимнюю пору от проливных дождей тут мчатся с высот бурные потоки.

Именно здесь-то и нашел я желанное приволье для своих прогулок, а вместе и прямой путь к тем заповедным местам, которые меня так манили к себе. Чем дальше от равнины поднимался я по ущелью, тем больше оно суживалось и тем выше становились его берега, с которых свешивались ветви кустарника с густо перепутанными плетями ползучих растений; затем мой путь преграждали крутые обрывы, на которые надобно было вскарабкиваться и, наконец, я изнемогал в борьбе с препятствиями и возвращался вспять. Впрочем, я любил тогда блуждать по трущобам и взлезать на утесистые высоты, преодолевая всякие затруднения, и если после отказался от достижения своей цели, то совсем по другой причине. На Искии, куда ни пойдешь, везде встретишь змею, а то и две-три, одну за другой, особенно во время палящей жары, когда они выползают, как я думал, погреться на низеньких каменных стенках, которыми отгораживаются дороги от полей и виноградников. Потому я привык проходить мимо змеи без всякого опасения, только бы не наступить ей на хвост. Разумеется, и в ущельях Эпомея мне попадались змеи, которые мелькали всегда только по обеим сторонам каменистых спусков, а не по руслу, где лежал мой путь, и большею частью являлись поодиночке. От нечего делать я иногда вел счет, сколько их встречу. Раз случилось мне зайти в такое ущелье, где не более как в минуту насчитывал до десятка змей, и чем дальше шел, тем все больше и больше умножалось число их, так что, наконец, кругом меня по обоим спускам закишели змеиные головы с извивающимися хвостами; мне чудилось, что вижу их и на булыжнике, по которому я пробирался. Впрочем, у страха глаза велики, и я в переполохе бросился назад. С тех я пор перестал далеко забираться в трущобы и дебри эпомейского леса. Я был храбр и отважен в замышлении смелых предприятий, но, как видите, робел и трусил, когда приходилось их приводить в исполнение.

Пред закатом солнца я возвращался в нашу виллу и с книгою в руках усаживался на гребне утеса любоваться красотами природы и постигать бесконечное разнообразие их прелестей, как я уже имел случай говорить вам об этом. В 1883 г. профессор флорентийского института (Istituto di Studi Superiori) и редактор «Европейского Обозрения» (Rivista Europea) Анджело де Губернатис[4] предпринял издать «Международный Альбом», составленный из снимков с автографов писателей и ученых, в пользу неимущих семейств Казамиччолы, пострадавших от землетрясения. Он обратился и ко мне с просьбою быть вкладчиком этого издания. Вот вам текст моего автографа:

«На всю мою жизнь Иския оставила по себе самые дорогие и светлые воспоминания, потому что, будучи юношею, я провел лето 1840 года в Панелле при подошве Эпомея, и там в первый раз узнал я, что такое красоты природы, – и с тех пор полюбил их».

В праздничные дни я замышлял дальние прогулки и, напившись кофею, выходил из дому до самого обеда, всегда с книгою в руках. Особенно памятны мне прогулки на морском прибрежье около местечка Форио по скалам и песчаным откосам. Чтобы отдохнуть в холодке, я усаживался на один большущий камень, подмываемый морскими волнами, в тени крутого утеса. Хорошо мне было тут читать свою книгу и время от времени поглядывать на тянущиеся вправо от Искии в необозримую даль гористые берега Италии, как они млеют и тают в прозрачном пару жгучих лучей поднимающегося к полудню солнца, которое еще скрывается от меня за высоким утесом. Иной раз повеет освежительный ветерок и хлеснет о мой камень волною, которая обдаст меня солеными брызгами.

В места отдаленные я отправлялся верхом на осле в сообществе с его, погонщиком. Расскажу вам об одном из этих похождений, которое особенно ярко выступает в моих воспоминаниях. Налево от Панеллы, к юго-западу, есть мыс, образуемый громадными скалами, которые отвесно спускаются далеко вниз к самому морю. От этого высокого, утесистого берега отскочила одна скала, но так что соединяется с ним, будто мостками через реку, каменистой полосою в длину по глазомеру около десяти сажен, а в ширину, на самой ее средине, не больше как в два аршина. На этой скале в уровень с берегом небольшая площадка, покрытая травою и изредка мелким кустарником. Попасть туда по узенькой полоске считается на Искии головокружительным подвигом. Есть предание, что какой-то император переехал с берега на скалу верхом на коне; потому и называют ее островитяне Punta d'Imperatore, т.е. Императорский мыс.

И мне захотелось испробовать свою храбрость, только не верхом, а пешеходным путем. Я слез с своего осла и благополучно перебрался с берега на площадку, несколько минут погулял по ней, сорвал цветочка два-три себе на память и посидел на камешке, обратившись лицом на юг к Африке, чтобы любоваться беспредельностью необъятного моря, которое там далеко внизу подмывало эту скалу. Но надобно было воротиться назад. При одной мысли об этом я почувствовал какую-то томительную тревогу, а когда подходил к соединительной полосе, которая показалась мне теперь и вдвое длиннее и гораздо уже, все больше и больше одолевала меня робость и, наконец, обуял страх и ужас: а ну, как у меня закружится голова и подкосятся коленки? Ну, как спотыкнусь о камень? А то вдруг, откуда ни возьмись, пронесется ветер и пошатнет меня, или невзначай заверещит осел благим матом и испугает.

Позвать на помощь погонщика – опять беда: двоим идти рядом тесно, ему идти впереди или назади меня – какая польза? Держать меня своими руками крепко, как следует, он не мог бы, и мы оба стремглав полетели бы в бездну. Вся эта сумятица страхов и треволнений, которую теперь анализирую вам в подробностях, мгновенным вихрем промчалась тогда в моей голове, и так же мгновенно инстинктивное чувство самосохранения осенило меня твердою решимостью преодолеть нахлынувший на меня кошмар, который грозил мне неминуемой опасностью. Хотя ноги у меня дрожали и трепет пробегал по всему телу, но я смело вошел в страшившую меня полосу и медленно ступал по самой ее средине до тех пор, пока с обеих сторон было настолько просторно, что, в случае падения направо или налево, я не мог бы скатиться вниз; когда же доплелся я до узкой средины, тянущейся около трех сажен, я в охранение себя от гибельных случайностей просто-напросто прилег и растянулся ничком по каменистой тропинке, и не спеша и с передышкою благополучно переместился на ту сторону. Погонщик много смеялся моей выдумке и говорил, что и другим робким искателям приключений будет советовать, чтобы следовали моему примеру.

В течение двухмесячного пребывания нашего на Искии, я чувствовал себя в полнейшем уединении на широком раздолье, блуждая по крутизнам и по отлогостям прибрежья. Редко кого встречу из местных обывателей в деревенских костюмах, но ни разу не случилось мне в эти два месяца видеть ни одного иностранца или вообще кого-нибудь, кто бы, как я, прогуливался для препровождения времени, а не шел по нужде.

Иския была тогда пустырь-пустырем, и могло ли прийти мне в голову, что убогая и неопрятная Казамиччола преобразится когда-нибудь в одно из самых изящных санитарных убежищ, с великолепными отелями вместо прежних казарм, с роскошными и вполне удобными курзалами вместо прежних торговых бань, с прохладными мраморными галереями, даже с театром, в который будут собираться сотни великосветских зрителей со всех концов мира? Не знаю, что сталось с Казамиччолой теперь, после опустошительного разгрома, который сокрушил ее дотла в пагубном землетрясении 1883 г.

Уединение, тишина и безмолвие в скитаниях по горам и долинам Искии не докучали мне; напротив, я ощущал в себе какое-то оживительное успокоение, которое теперь благотворно сосредоточивало меня после нестерпимой сутолоки, грохотни и гама, которые оглушительно одолевали меня на улицах и площадях многолюдного Неаполя. В моем пустыножительстве я не чувствовал себя одиноким: при мне всегда был неизменным спутником сам Дант со своей «Божественной Комедией».

Еще в Неаполе я начал читать эту премудрую поэму, и с тех пор, на многие года, стала она самою любимою, настольного моею книгою[5]. В Неаполе я прочел «Ад», теперь на Искии вместе с Дантом восходил по уступам великой горы «Чистилища» к ее вершине с «Земным Раем», который иной раз, в счастливые минуты залетных мечтаний, грезился мне на маковке Эпомея.

Точкою отправления моих ученых занятий в Панелле и центром, к которому они сводились, был Дант и его «Божественная Комедия»; вместе с тем я слагал в общую сумму отдельные подробности, касающиеся этих предметов, из всего того, что случалось мне встречать по городам Италии, в которых мы останавливались проездом. В Вероне проживал Дант, изгнанный из Флоренции, у своего покровителя Кангранде; в Падуе я внимательно рассматривал в капелле Скровеньи (nell'Arena) знаменитые фрески Дантова современника и друга – живописца Джотто, по сюжету соответствующие разным подробностям «Божественной Комедии» в изображении Страшного Суда и символических фигур, означающих добродетели и пороки. Во Флоренции я посетил баптистерий, в котором был крещен Дант, а также и дом, где он жил в соседстве с Беатрисою, которую прославил навеки в стихах и прозе; разумеется, не преминул я присесть и на том камне, на котором сиживал великий поэт и всегда любовался на прекрасный собор S. Maria dell'Fiore, с грациозной колокольней, которую построил и украсил барельефами тот же его товарищ и друг Джотто. Видениями загробной жизни, в таинственном обаянии мистических символов, внушенными «Божественною Комедиею», веяло на меня отовсюду со стен, расписанных учениками и последователями Джотто, в флорентийской церкви S. Maria Novella и в прилежащем к ней доминиканском монастыре. Это есть та самая церковь, в которой во время страшной чумы, постигшей Италию в XIV столетии, собрались веселые собеседники Боккаччиева «Декамерона», кавалеры и дамы, и условились удалиться вместе из зараженного города в уединенную виллу. Микеланджело особенно любил эту церковь и называл ее своею невестою. В Болонье подолгу стоял я не раз под наклоненными друг к дружке башнями, называемыми Азинеллою и Гаризендою, под теми самыми, из которых с одною Дант сравнивает колоссального великана, когда он в аду стал нагибаться к поэту, чтобы поднять его вверх.

Дант и Джотто открыли мне путь к изучению раннего наивного стиля итальянских мастеров XIV и XV столетий. Это и было главным предметом моих специальных занятий на острове Искии. Лучшим и единственным руководством служила мне уже известная вам книга Куглера, не раз упоминаемая в моих воспоминаниях. Этот ученый, сколько мне известно, в своей истории живописи, первый отнесся с надлежащим вниманием и живейшим интересом к ранним итальянским мастерам, предшествовавшим цветущей эпохе Леонарда да Винчи, Микеланджело и Рафаэля. Сверх того, граф Сергей Григорьевич указал и дал мне две старинные иллюстрированные монографии, которые как нельзя больше соответствовали моим желаниям и целям.

Это были подробные описания, во-первых, монастырской церкви св. Франциска в Ассизи и, во-вторых, собора в Орвието. В первой книге я хорошо ознакомился с триумфами Целомудрия, Смирения и Нищеты, которые по сводам церкви над гробницею св. Франциска Ассизского изобразил Джотто, согласно Дантовым стихам об этом святом в «Божественной Комедии», а в другой – с фресками, которыми Лука Синьорелли, живописец XV в., расписал одну из капелл орвиетского собора, заимствуя мелкие сюжеты из разных эпизодов Дантовой поэмы, а в крупных размерах представив воскресение из мертвых, на Страшном Суде, с таким религиозным воодушевлением и с таким простосердечным сочувствием к радостям и страданиям человека, к его восторгам и к отупелому отчаянию, что в искренности и в глубине наивного чувства превзошел самого Микеланджело в его знаменитом Страшном Суде на задней стене Сикстинской капеллы.

Этим оканчиваю свои воспоминания о пребывании на Искии. Мы должны были переселиться на соррентские берега, но уже без графа Сергея Григорьевича, который оставлял нас за границею на весь следующий год, уезжая с Искии в Москву. Перед его отъездом было решено, что будущую зиму мы проведем в Риме. То-то была для меня великая радость.

Когда издательство "Индрик" готовило в 2014 г. к публикации "Письма Б.П. Мансурова из путешествия по Православному Востоку", оно обратилось ко мне с просьбой просмотреть перевод его послания из Венеции (они писались по-французски), что я с удовольствием и сделал. Оно дает много интересных и редких подробностей, и с разрешения издательства публикуется и здесь. О самом авторе письма широко известно: Борис Павлович Мансуров (1828-1910) — действительный тайный советник; активный участник создания Русской Палестины, сенатор, член Государственного совета Российской Империи, управляющий делами Палестинского комитета, Палестинской комиссии, член-учредитель Императорского Православного Палестинского Общества (Вики).  

Его письма к отцу — важный источник по истории знакомства россиян с Европой и Востоком, а также по истории создания Русской Палестины. 

Письмо № 7, от 21 дек. 1856 ст.ст. 

Я пишу тебе сейчас из Венеции из отеля «Европа» на входе в Гранд-канал[1], на первом этаже. Рядом со мной открытое окно. Погода замечательная, сияет солнце. Слева от меня площадь Сан-Марко[2] и дворец Дожей[3], прямо напротив – церкви Сан-Джорджио[4] и Санта-Мария делла Салюте[5], у моих ног – гондолы, короче, до всех наслаждений, которые предлагает Венеция в этот сезон, рукой подать. Судьба была у меня в долгу за все неприятности путешествия через Германию, и она начала возмещать мне убытки с раннего утра 1 января 1857 г. (21 декабря 1856 г.) в тот час, который я выбрал, чтобы покинуть Триест и отправиться в Венецию. Стояла чудесная погода. Тронувшись в путь в 7 часов утра, мы увидели восход солнца за огромным занавесом Юлианских Альп[6] и прибыли в Венецию после пяти с половиной часов плавания. Ветер благоприятствовал нам, чтобы покинуть Триест, а море было гладким, как зеркало. Сам вход в Венецию был великолепен, мы приближались со стороны Дворца Дожей точно так, как это делал когда-то «Буцентавр»[7], и прямо напротив дворца и пьяцетты[8] я спустился с корабля и погрузился в гондолу. Позавтракав, я сразу же нанял местного слугу, и мы отправились на прогулку в гондоле по Гранд-каналу. Я видел прекрасные венецианские дворцы, мост Риальто[9], церковь Скальци (босых кармелитов)[10], картинную галерею Манфрини[11]. При первом взгляде на все это я испытал то чувство, которое мне столь часто ставит в упрек b.a[12].: я ожидал чего-то большего. Но с тех пор я принес публичное покаяние: как и полагается, я посетил площадь Сан-Марко и пьяцетту, они, действительно, поразительно красивы. Было очень оживленно, потому что стояла хорошая погода и австрийский император[13] оставался в Венеции еще два дня. Я отнес письмо и пакет по адресу мадемуазель Анненковой[14], но ее не видел, т.к. она все еще занималась своим туалетом. Впрочем, я всего лишь пришел к ее дверям и передал свою карточку, она велела поблагодарить меня и сказать, что она не принимает. Мое имя хорошо известно в отеле, и меня сразу же спросили, не племянник ли я генерала Мансурова. Я послал в консульство узнать нет ли писем для меня, и консул сообщил, что в Венеции находится мой родственник. Оказывается, это Владимир Всев[оложский], который живет здесь три месяца и, к несчастью, только что потерял свою малышку. Он вернется в Россию чтобы доставить туда ее гроб; бедный мальчик несчастен и очень печален. В первый день я ужинал за табльдотом рядом с мадам Якунчиковой, которая, как и я, проживает в отеле «Европа». К моему огромному сожалению, я не был ей представлен, поэтому мы за все время ужина не поговорили, хотя знали друг друга по имени и в лицо. Впрочем, на следующий день я познакомился с ее мужем, знакомство с мадам еще предстоит. Вечером 1 января я пошел в оперу в театр Ла Фениче[15]. Зал очень красив во всех отношениях, но намного меньше, чем в нашем Большом театре. Давали «Трубадура»[16], чем я был очарован, поскольку это напомнило мне Петербург. Опера отлично поставлена: примадонна Бендацци[17] и баритон Джиральдони[18] очень хороши, последний удивительно напоминает Бартолини[19] голосом и манерой пения. Первый тенор Негрини[20] был болен, и его заменил второй Мариотти, неплохой, но со слабым голосом, контральто Корветти не плоха, но бесконечно уступает Мерик[21]. Бендацци доставила мне огромное удовольствие, несмотря на различие между нею и мадам Бозио[22]; у нее очень сильный голос, она хорошо поет с огнем и талантом, но очень кричит. Постановка ни в чем не уступает нашей[23], так же как и оркестр, зал был полон, высший свет, много милых дам, а некоторые просто восхитительны. Площадь Сан-Марко и пьяцетта, освещенные вечером газовыми фонарями и светильниками, — это поистине нечто великолепное. Под конец вечера я выпил чаю у себя дома; с приезда в Триест я нахожу очень хороший чай, подпорченный лишь тем, что воду кипятят на винном спирте.

В пятницу 2 января / 21 декабря я осмотрел колокольню Сан-Марко[24] и поднялся на нее, дворец Дожей вместе со всеми его залами, лестницами и тюрьмами, потолки и лестницы замечательные, это изобилие великолепного мрамора производит огромное впечатления на тех, кто привык к кирпичу и имитации мрамора. Я осознал, что не имел ни малейшего представления о том, что может сотворить архитектура. Все, что мы видим здесь, так прекрасно с этой точки зрения, что самые красивые современные постройки, которые я видел, теперь для меня словно подделки рядом с подлинником. К примеру, церковь Скальци — это просто скопление мраморных сокровищ, и детали так красивы, что нужно было бы увидеть ее 50 раз, чтобы оценить все; пол великолепен.

Я ужинал у Вл[адимира] Всеволжского с г-ном и г-жой Преженцовыми, родственниками г-жи Базилевской, подруги дяди Александра Хованского. Они живут в том же доме, что Вл[адимир], и окружили его добрыми заботами во время болезни его малышки. Итак, мы поужинали в русском обществе. Г-н и г-жа Преженцовы возможно станут моими попутчиками в поездке в Иерусалим. Они пока колеблются, но, возможно, все устроится. Вечером я вновь пошел послушать «Трубадура» в Ла Фениче, между вторым и третьим актам давали очень милый балет – «Граф Монте-Кристо», поставленный здесь очень элегантно и талантливо и с прелестной музыкой. Две первые танцовщицы – Элиза Альбер-Беллон[25] и Тереза Ролла[26]. Первая очень талантлива, стройна и похожа на Фанни Эллслер[27]. Общие танцы кордебалета поставлены с большим вкусом, это бесконечно понравилось бы в Петербурге. Император Франц-Иосиф и императрица приехали в Оперу, они оба очень хороши, а императрица очень мила и изысканна. Император был в обыкновенной белой форме, украшенной лишь крестом Св. Георгия, который он всегда носит по нашим правилам. Когда он входил и выходил из зала, ему аплодировали. После Оперы я пошел выпить чаю в кафе «Флориан»[28] на площади Сан-Марко, это кафе, которое никогда не закрывается, ни днем, ни ночью, и так уже несколько столетий.

Сегодня, в субботу 3 января / 22 декабря, я пошел посмотреть на отъезд императора в Милан. Он погрузился в гондолу в двух шагах от меня; там было множество гондол, многие из которых были украшены по старинной моде, они были готовы сопровождать его до железнодорожного вокзала. Это было великолепное зрелище, в тот миг, когда император отчалил, сотня расцвеченных флагами, украшенных и даже несколько позолоченных гондол в мгновение ока последовали за ним. Это были просто скачки с препятствиями[29] по всей длине Гранд-канала. На домах вывесили флаги и ковры, в окнах скопилось множество народа. Между прочим, на балконе палаццо Кавалли[30] я видел графа Шамбора с женой, нынешнего владельца дворца.

Недалеко оттуда находится палаццо Вендрамин[31], купленный герцогиней Беррийской[32], но ее там не было. Самый красивый из всех дворцов – это дворец Пезаро[33], который только что был куплен герцогом Бевилаква за 24 000 франков, едва ли столько стоит один мрамор. Проводив императора на вокзал вместе с вереницей гондол, я отправился осмотреть церкви Сан Джованни и Паоло[34], Иезуитов[35], деи Фрари[36], Св. Роха[37] и Академию художеств[38]. Церковь Иезуитов восхитительно, необычайно красива: представь себе внутренний гобелен от пола до потолка, сделанный из белого и зеленого мрамора – глазам своим не поверишь! Фальшивый ковер у главного алтаря и драпировки вокруг кафедры, также выполненные из мрамора, производят чудесное впечатление. Именно эти украшения заставили сказать покойного императора Николая[39], когда он посетил церковь Иезуитов, что он заплатил бы за нее столько миллионов, сколько попросили бы. В церкви деи Фрари, я, как и полагается, видел могилы Тициана и Кановы. В аббатстве Св. Роха я видел такие красивые лестницы, что хотелось бы их украсть, если бы было можно. Я ничего не говорю о картинах, которые видел, потому что не могу рассуждать о них как знаток, и это было бы слишком долго. Вечером я снова ужинал у Владимира вместе с Преж[енцовыми], а вечером пошел в маленький театр Сан-Самуэле[40], где дают небольшие оперы и венецианские комедии. Я провел там полчаса, потому что ничего не понимал из того, что говорили, и, в сущности, пошел туда только чтобы увидеть зал и занять вечер. После театра я пошел выпить чаю к г-же Якунчиковой, это женщина с очень хорошими манерами, красивая и очаровательная. Там был полковник барон Дюмон, австриец из генерального штаба императора, совершенной околдованный г-жой Як[унчиковой], любезный и образованный. Он предложил нам отправиться на следующий день в Падую, которая находится в часе езды по железной дороге от Венеции, чтобы посмотреть карусель[41], которую должны были организовать в честь австрийского императора. По настоянию г-жи Як[унчиковой], я согласился принять участие в поездке, и в воскресенье в 11.30 утра мы сели в вагон, чтобы приехать в Падую к 1 часу пополудни. Барон Дюмон проводил нас к арене карусели, и мы оказались на почетных местах среди австрийских маршалов и генералов на трибунах, зарезервированных рядом с императорской ложей. Представление было поставлено офицерами и солдатами шестого гусарского полка и полностью удалось. Праздник был блестящим, и я был очень доволен увидеть общий облик всего австрийского генерального штаба. Зеленые плюмажи на маленьких шапках генералов и адъютантов выглядят очень мило. После карусели мы отправились осмотреть собор Св. Антония[42], который таит в себе замечательные мраморные скульптуры. Нас сопровождал уличный мальчишка, а направление указывали первые встречные, с которыми мы говорили на ломаном итальянском, который веселил нас самих не меньше, чем наших собеседников. Что касается меня, то здесь пошел в ход весь итальянский язык из опер, и он мне послужил лучше, чем я того ожидал. За обедом в большом кафе мы вновь встретили австрийского барона, обед был отвратительным, но компания очень приятной. Г-жа Як[упчикова] – первостатейная хохотушка и не переставала смеяться в ответ на ухаживания барона Д[юмона] и мои подтрунивания. Поскольку барон очень приятный и воспитанный человек, вся наша поездка из Падуи в Венецию сопровождалась почти непрекращающимся смехом. К 8 часам мы были в отеле и выпили русского чаю из русского самовара, а в 10 часов были в Ла Фениче. Там, как принято, давали ту же самую вещь, но театр был полон, и представление продлилось за полночь. Я был в ложе Як[упчиковой]. и болтал словно где-нибудь в Петербурге. Зал был полон поистине очаровательными дамами, и было приятно и болтать, и лорнировать[43], потому что в любом случае можно было увидеть хорошенькую женщину.

Наконец-то я получил письмо от тебя, дорогой и милый папа. Оно следовало за мной из Вены в Триест и Венецию, и потратило на это 13 дней. Благодарю тебя от всего сердца за письмо, дорогой отец, т.к. я ждал его с живейшим нетерпением, ведь я оставался уже три недели без вестей из дома. Все, что ты пишешь о Василии Об[ухове] и Мари Гал[аховой] меня сильно печалит. Бедная Мари, ее нервное состояние может лишь ухудшиться от всех этих забот, скажи ей, что я много думаю о ней и искренне желаю ей счастья. Замужество Натики совсем меня не удивляет, очень хорошо, что все уладилось. Александр Вревский это кирасир, не так ли?

Жду письмо от Николя, если он отправил его через 4 или 5 дней после твоего, то я могу получить его еще в Триесте до 29 декабря / 10 января, в противном случае оно последует за мной по морю и Бог знает, где я его найду. Вот одна из самых мучительных сторон путешествия на Восток.

Из этого письма, дорогой папа, ты можешь заключить, что мое настроение намного улучшилось. После Триеста я меньше страдаю от неудобств кочевой жизни. Все сведения, которые я там раздобыл, окончательно укрепляют меня в уверенности, что путь через Александрию лучший во всех отношениях. Единственная трудность заключается в неуверенности, в которой я пребываю, насчет того, можно ли в Александрии быстро найти пароход до Яффы. Австрийский Ллойд довезет меня только до Египта, а там я должен буду ждать французские корабли, которые доставляют путешественников прямо в Яффу во время паломничеств. Никто — ни Ллойд, ни французское консульство — не смогли сообщить мне, совпадает ли мой приезд с этим периодом, и только наш генеральный консул в Александрии сможет разрешить это затруднение. Самое неприятное, что может со мною случиться, это необходимость отправиться в путь через пустыню, которую пересекают за 5 дней и добираются до Яффы, или плыть по морю до Бейрута, а оттуда в Яффу. Это может отнять у меня время, но и имеет определенные преимущества. В любом случае при путешествии через Смирну я потерял бы еще больше времени, поскольку, судя по тому, что говорит сама администрация Ллойда, трудно рассчитать по времени и нет никакой уверенности насчет пересадок с одного корабля на другой. Сейчас я принимаю решение насчет важного дела – взять камердинера-посыльного. Благодаря услужливости г-на Мишели (вице-консула в Триесте, очаровательного человека) я нашел своего рода сокровище, конечно, если содержание соответствует внешнему виду. Это мальтиец по имени Сальватор, который знает все порты на Востоке и говорит на французском, английском, итальянском, греческом, турецком и арабском языках Его рекомендуют как юношу очень умного и ловкого, он просил у меня 50 флоринов (примерно 35 рублей серебром) в месяц, в том числе с расходами на еду. Цена настолько низкая, что это одно из соображений, которое меня немного останавливает. Если этот черт хорош, то я нашел сокровище в том, что касается знания языков и стран. Впрочем, противоположные соображения состоят в том, что сокровища встречаются очень редко и у каждого человека есть свои слабые стороны. Поскольку нанять посыльного — это всегда дело везения, а я твердо убедился в том, что не могу обойтись без постоянного слуги, особенно принимая во внимание количество моего багажа, то думаю, что решусь взять этого Сальватора, предварительно заключив с ним контракт, который предоставит мне сколь возможно гарантий и право уволить его, как только к тому появится причина. Г-н Мишели очень поможет мне во всем этом деле, и я могу полагаться на него, т.к. он сам русский подданный, всегда оказывал большие услуги нашим соотечественникам и был мне горячо рекомендован самим бароном Будбергом, и наше венское посольство просило его заботиться обо мне, насколько это возможно. Уже в Триесте он был мне очень полезен и почти не расставался со мною.

Я останусь здесь, в Венеции, сегодня, 24 в понедельник, и завтра, во вторник 25 декабря (по старому стилю). В среду утром в 6 часов (26 декабря) я сяду на корабль в Триест и буду там примерно к полудню. Таким образом, у меня будет еще три полных дня, чтобы уладить свои дела перед отъездом. Это намного больше, чем требуется, чтобы привести все в порядок, но надежнее иметь время в своем распоряжении. Следовательно, в субботу 29 декабря (10 января) в четыре часа пополудни я поднимусь на борт «Азии» и 3/15 или 4/16 января я должен быть в Александрии. Сколько бы я ни рассчитывал, я вижу, что мне невозможно быть в Палестине или в Иерусалиме раньше, чем в середине января (по старому стилю).

Сегодня плохая погода, идет дождь и театры закрыты, т.к. это канун Богоявления, поэтому я пока не знаю, что буду делать. У меня в запасе есть мои соседи г-н и г-жа Якунчиковы и Владимир, который отбудет из Венеции в Россию в тот день, когда я выйду в море.

Здесь у меня есть местный слуга, мулат, замечательно воспитанный, он говорит на французском языке по-парижски, потому что вырос в Париже, знает все, знает историю Венеции назубок, говорит очень элегантно, рассуждает об искусстве как знаток и прекрасно прислуживает. Он несколько месяцев служил Жану Новосильцеву и Моренгейму, шесть месяцев герцогу Брабантскому и очаровывает всех, кто видит его у меня в услужении. Г-н Якунчиков, у которого служит посыльный г-жи Мери Пашковой, Анжелотти, которого Николя знает, сыт им по горло, потому что тот не умеет ничего делать, он уже хочет уволить его, чтобы взять моего мулата. Я плачу ему 5 франков в день и не могу обойтись без него, потому что в венецианских улицах так легко потеряться, что однажды вечером, пожелав вернуться от Владимира без провожатого, я проплутал целый час, не находя дороги.

Мои расходы здесь не чересчур велики и не превышают 95 франков в день, когда я обедаю за табльдотом, впрочем, вот уже три дня я там не обедаю.

Я заканчиваю письмо, поскольку оно уже трехдневной давности и довольно длинное, я еще напишу из Триеста перед тем, как садиться на корабль. Я могу лишь повторить то, что всегда говорю тебе и так глубоко чувствую — что я обнимаю тебя от всего сердца, как и Николя. Будьте здоровы и не беспокойтесь обо мне, т.к. все нынешние предзнаменования для моего путешествия чрезвычайно благоприятны, оно будет еще очень долгим, но это единственное неудобство, которое я в нем нахожу.

Сердечный привет всем добрым друзьям и родственникам, я их всех обнимаю и особенно от всего сердца обнимаю b.a.

Обнимаю тебя снова и снова, дорогой папа, храни тебя Бог, тебя, Нико, обнимаю так же крепко.