Культурные связи в XVIII-XIX веках

Опубликовано: Р. Ризалити, "Русская Тоскана", пер. и ред. М.Г. Талалая. СПб., Алетейя, 2012. С. 65-77.

Уже стало общим местом говорить о разветвленных отношениях России и итальянских государств в XVIII столетии[1].

В одном своем исследования Франко Вентури выявил важность газеты «Notizie del Mondo» относительно военно-дипломатических сведений из России[2]. Другие интересные данные можно почерпнуть из газет «Giornale dei letterati» (Пиза) и «Gazzetta di Firenze» (Флоренция). Однако эти отношения, в действительности, были намного более интенсивными, чем принято думать. Об этом свидетельствуют новые источники. К примеру, ежемесячный журнал «Novelle letterarie», редактируемый единолично Джованни Лами, весьма подробно описывает ряд российских географических открытий, начиная со Второй камчатской экспедиции.

Нельзя сказать, что фигура Джованни Лами (Санта-Кроче-суль-Арно, близ Пизы, 1697 – Флоренция, 1770) в целом изучена достаточно, тем более – его отношения с Восточной Европой[3]. В любом случае, можно утверждать, что после ряда путешествий – в Австрию, Германию, Францию – Лами сумел установить эпистолярные связи с рядом европейских ученых, не замыкаясь исключительно на филологии и теологии, материях, вне сомнения, приоритетных для его «Novelle letterarie».

Возникает естественный вопрос: откуда Джованни Лами черпал свои сведения о России? Сначала нам показалось, что его «информаторами» были словенские и далматские янсенисты, затем возникло предположение о его контактах с доминиканскими монахами из литовских и западнорусских провинций[4]. Даже оставив в стороне его возможную подобную переписку, можно смело утверждать, что Лами читал известия (на латыни) петербургской Академии Наук, которые регулярно присылались во флорентийские библиотеки. Представляется интересным фактом, что Лами включил в свою библиотеку книги (на латыни), митрополита Стефана (Яворского), если вспомнить, что Владыка Стефан учился в польских иезуитских коллегиумах[5]. Устойчивый интерес к России у Джованни Лами подтверждает и то обстоятельство, что Франческо Альгаротти выслал ему экземпляр своих «Писем о России», с дарственной надписью[6].

В 1746 г. Лами пишет, что петербургская Академия Наук осталась крайне «удовлетворена новостями, полученными господами Гмелиным и Миллером[7], двумя ее почтенными профессорами, которые на протяжении десяти лет, с 1733 по 1743 г., трудились по изучению всей Сибири, куда были командированы. <…> Они сообщили большое количество любопытных вещей, в том числе о натуральных редкостях, и привезли с собою двух самоедов, которых вскормил господин Миллер. Академики составили подробнейший отчет об их поездке»[8]. В следующем году «Novelle letterarie» извещает о кончине другого видного российского исследователя – Георга-Вильгельма Стеллера (1709-1746) – в таких выражениях: «Господин Стеллер, известный ботаник и член Академии Наук скончался в Тюмени, месте, расположенном меду Тобольском и Екатеринбургом. Он возвращался с Камчатки, после открытия одного из северных американских островов и после того, как доказал, что их можно быстро достичь от исконной российской территории»[9].

Несомненна важность передаваемых Лами сведений. В целом следует более внимательно рассмотреть научный обмен той поры – в особенности в сфере природоведения (что касается языка общения между итальянцами и учеными из Императорской Академии Наук, то «Novelle letterarie» рассеивает всяческие сомнения – им была латынь). Ссылаясь на научный обмен между двумя академиками – Иоганном Амманом [Amman], профессором ботаники петербургской Академии Наук, а также членом лондонского Королевского общества, и Джованни Тарджони [Targioni], профессором ботаники из Флоренции журнал подробно рассказывает о ботанических садах в Петербурге, а затем извещает читателей о научном эксперименте: ряд «татарских, сибирских и северо-американских растений» был посажен в «Публичном саду во Флоренции и дал превосходные плоды»[10].

Об этих ботанических экспериментах пишут выпуски журнала в 1740 г., однако «Novelle letterarie» содержит еще более интересные вещи для славистов – мы имеем в виду сведения о научных занятиях Ломоносова.

Вот что пишет журнал о важнейшем докладе Ломоносова, касающемся природы электричества: «10 декабря 1753 г. состоялось торжественное заседание Императорской Академии Наук, на котором господин Ломоносов, профессор химии, зачитал на русском языке доклад о феномене, который производит электрическую силу»[11].

Спустя десять лет «Novelle letterarie» рассказывает о химических опытах знаменитого русского ученого, поставленных на службу вновь учрежденной мозаичной мастерской. Интерес к мозаикам у Ломоносова пробудился после того, как он увидел образцы работы римских мозаичистов: Якоб Штелин в своих записках указывает, что граф Михаил Воронцов привез «несравненное погрудное изображение плачущего апостола Петра (с большого оригинала в церкви св. Петра в Риме) кавалера Ридольфи, которое Папа подарил господину графу на память» и что именно она вдохновила Ломоносова[12]. «Novelle letterarie» в хвалебных тонах пишет, что Ломоносов «так быстро быстро продвинулся в своих открытиях, что, после огромных затруднений, смог изготовить в дар императрице Елизавете мозаичную копию одной Мадонны кисти знаменитого Солимены». Далее Лами подробно сообщает о мозаичных композициях, посвященных Полтавской битве и взятию Азова.

Спустя несколько месяцев – еще одна новость о Ломоносове, о его «проекте поиска пути через Ледовитый океан к Северной Америке». Таким образом, через публикации флорентийского журнала подтверждается мировое значение деятельности Ломоносова.

…Пресечение династии Медичи и приход на трон великих герцогов Тосканских представителей Лотарингской династии ознаменовал новый период в истории местной периодики: возникли такие издания, как «Gazzette», «Nove Novelle» и «Memorie Letterarie». Указ 1743 г. о «воспрещении вольности внедрения в государство иностранных книг и печати» в действительности означал о разделении сферы компетенции власти духовной и светской.

Почти сразу после провозглашения указа возник инцидент: барон Брайвитц, член Регентского совета, запротестовал против новости, которая «бросала тень на славу нашей возлюбленнейшей Государыни [Марии Терезии Австрийской]». Сообщалось буквально следующее: «Из Московии сообщают, что согласно дознанию у виновных в последнем заговоре против жизни царицы и ее преемника обнаружено, что таковой был составлен посланником Венским в Петербурге Ботта, прежде его отъезда в Берлин, в соучастии с посланником английским». В заключении утверждалось, что раздраженный русский Двор «требовал удовлетворения, соответствовавшего ущербу»[13].

Газеты той поры охотно пишут о придворных празднествах, обменах послами, о военных операциях, об указах и манифестах разных европейских монархов, включая российского императора. Более редки и неточны новости о культуре, чаще всего они касаются театральных постановок, устроенных в России итальянскими комедиографами, актерами или просто любителями приключений.

Уже Себастьяно Чампи сообщал о той развитости отношений между «Московией и Италией, в особенности Тосканой, по части не только коммерции и ремесел, но и по части литературы. Козимо III, великий герцог Тосканский, требовал книги на славянском»[14]. При этом, если влияние итальянской литературы и театра на русскую культуру XVIII в. изучено неплохо, то об эхе русской литературы в Италии того времени известно крайне мало. На данный момент можно с уверенностью утверждать о попытках переводов русских писателей на итальянский. Славист Леоне Пачини-Савой сообщает о итальянском дипломате Антонио ди Серракаприола, переводившем шедевр Хераскова, «Россияду»[15]. В Тоскане, впрочем, слышали не только о «Россиаде», но и о другом его творении, – «Чесменский бой». «Нация – сообщает "Notizie del mondo" – с удовольствием восприняла русскую оду “Чесмеяду” [“Chesmeyade ”] в пяти кантах, прославившая морскую победу нашего флота над турецким близ Чесмы. Наша Августейшая Государыня щедро возблагодарила таланты драматурга»[16]. Из этих строк можно заключить, что их автор – некий россиянин, проживавший тогда в Тоскане. Возможно, что им был офицер (быть может, масон), находившийся в Ливорно в связи с пребыванием там российского флота под командованием графа Алексея Орлова. Ода «Чесменский бой» написана в 1771 г., и, следовательно, перед нами – первое упоминание о Хераскове в Италии (его «Россияда», как известно, была написана позднее, в 1778 г.).

Говоря о том периоде, нельзя не упомянуть о деятелях итальянского (преимущественно флорентийского и тосканского) театра, находившихся при петербургском Дворе и служивших необыкновенно живыми проводниками культурных отношений между Россией и Тосканой. М.П. Алексеев называет имена Л. Риккобони, пьемонтца Франческо Санти, венецианца Джорджо Дандоло (автора гигантского итало-франко-латино-русского словаря, не увидевшего свет из-за якобы предубежденности Ломоносова против итальянских коллег).

Среди других упомянем Джузеппе Бонеки, поэта Ее Величества Елизаветы, вернувшегося в 1752 г., но взявшего на себя обязательства ежегодно писать к празднествам два оперных либретто. Ливорниец Марко Кольтеллини, по сообщению Р.М. Гороховой, сыграл большую роль по распространению творчества Тассо в России. Он входил в плеяду других музыкантов – Дж. Сарти, Дж. Анджелини, А. Сальери, Т. Траетта, Ф. Моретти.

«Notizie del Mondo» сообщили однажды о переписке Марко Кольтеллини с королем Фридрихом Прусским, получившим от ливорнийского литератора его «Антигону». Это сообщение предварено интересной новостью: «8 числа сего месяца [марта] Е.В. Императрица с Великим князем Всея Руси и со многими придворными дамами и кавалерами присутствовали при спектакле – оригинальной русской комедии, данной самими юными дворянами»[17], воспитанниками Смольного института и Кадетской школы.

В другой заметке высокая оценка давалась библиографической деятельности инспектора гимназии при Академии Наук Г.-Л.-Х. Бакмейстера, который, начиная с 1770 г. предпринял издание обширного сборника «Russische Bibliothek zur Kentniss d. gegenwärtigen Zustandes der Litteratur in Russland» – летописи русской литературной и научной жизни (некрологи, известия об ученых путешествиях, академические и университетские новости, обозрение новых книг). Лами предпринял со своей стороны широкий обзор этого издания, с весьма хвалебными оценками как предприятия Бакмейстера, так и развивающейся культуры России.

Эта его статья характерна для нового подхода тосканской элиты по отношение к российской науке, искусству, литературе. Конечно, сказались и большие исторические события той поры: победы над турками российского флота, базировавшегося в Ливорно, разделение Польши, умелая политика Екатерины II, взаимные путешествия россиян и итальянцев, работы итальянских мастеров в северной стране. Россия конца XVIII в. с полным правом считается европейской нацией, которая живет в симбиозе с западной культурой.

2. Первая половина XIX века

Наполеоновские войны, с одной стороны, поставили барьеры на пути культурного обмена, но с другой – решительным образом вовлекли русских людей в европейскую историю.

Сразу после Венского конгресса 1815 г. и реставрации легитимности, как она мыслилась победителям Наполеона, во Флоренцию и другие города Тосканы хлынул поток русских путешественников и деятелей культуры. Он стал настолько массовым, что с того периода можно говорить о формирование истинной русской колонии.

Обычно уделялось внимание лишь разрозненным аспектам этих интенсивных отношений, без попыток воссоздать целокупную картину, как, к примеру, сделал Себастьяно Чампи в отношении Польши[18]. Тем не менее тот же Чампи часто упоминал – в разного рода записках и брошюрах – о русской культуре, указывая и не только русские имена, но и имена итальянцев, связанных с Россией.

Из современников Чампи, долго живших в России, выучивших русский язык и оставивших литературное наследие, в первую очередь следует упомянуть графа Луиджи Серристори[19]. Вне сомнения, характер их интересов весьма разнился: Чампи интересовала археология, история, литература, в то время как Серристори был увлечен историко-экономическими и статистическими аспектами. Занятия последнего в сфере статистики лежат и в русле его отношений с Карло Каттанео и с альманахом «Annali universali di statistica», хотя Серристори не раз совершал и «вылазки» в другие области, о чем свидетельствуют его очерки в «Pubblica istruzione in Russia». В любом случае он крепко связан с тосканскими «умеренными», с журналом Дж.-П. Вьёссё «Antologia», в целом отражая смычку тосканских «умеренных» со старой помещичьей элитой, сгруппировавшейся вокруг Фоссомброни.

С Фоссомброни Императорская Академия Наук пыталась установить прямые отношения. Сохранилось письмо Николая Фюсса к австрийскому посланнику в Петербурге от 28 мая 1817 г., где он пишет с одобрением о работе Фоссомброни про понтийские болота: она показалась ему настолько интересной, что он посчитал тосканца достойным почетного членства в Академии. Фюсс ценил и математические занятия Фоссомброни, радуясь тому, что его «государственные обязанности не поглотило целиком его время»[20].

            Что касается «Antologia» Вьёссё, то Умберто Карпи [Carpi] в своей новой интерпретации этого альманаха оттенял «организующее (техническое и политическое) усилие, поставившее его на национальный и современный уровень, <…> собравшее интеллектуалов, согласно четкому плану, в единой культурной политике»[21].

Раффаэле Чампини [Ciampini] первым увязал путешествия Вьёссё по Восточной Европе – от Ливорно до границ с Азией, через Петербург и Одессу, с его публикациями экономического характера (о торговле зерном) в «Antologia»[22]. Подобный интерес в Тоскане отразился еще более в текстах Серристори в сборниках Академии георгофилов, куда он писал вплоть до кончины.

Вот что думает по этому поводу Артуро Крониа: «Она [«Antologia»] старается отразить и контролировать всё, что случается в Италии в отношении славян, но при этом не забывает и западные составляющие темы. В лице Томмазео и Чампи она находит серьезных и надежных сотрудников и информаторов. Последний выделяется в особенности, учитывая и его рецензии, в частности крайне интересна его рецензия на “Istitutiones linguae slavicae” Добровского. Подход Томмазео выразился в его письме, написанному к переводчику Якшичу [Giaxich[23]], относительно русской литературы»[24].

Однако за рамками вышеупомянутых заметок остаются многие персонажи – это и русские, которые жили тогда в Тоскане – графы Бутурлины, граф Александр Орлов, Муравьев-Апостол, и итальянцы, связанные с русским миром – Джузеппе Рубини, Джузеппе Маццини, Антонио Раньери.

Наиболее известна деятельность Бутурлиных: знаменитый богач, эрудит и библиофил Дмитрий Петрович Бутурлин, потеряв в огне московского пожара 1812 г., свое книжное собрание, переехал в Италию, во Флоренцию, где вновь укомплектовал гигантскую личную библиотеку, проданную позднее его потомками[25]. Его сын Михаил Дмитриевич Бутурлин (1807-1876), автор популярных воспоминаний, предпринял замечательную инициативу, поручив Горчакову, посланнику во Флоренции, собрать и скопировать все документы по Московии из Государственного архива Флоренции. Карло Реди, один из сотрудников архива, был призван помочь этому делу. Позднее документы вышли в составе тома

Джузеппе Маццини всегда живо интересовался славянским миром, не стоит сбрасывать со счетов и его сотрудничество с «Antologia», для которой он написал ряд важных очерков, в том числе и «D’una letteratura europea», который Леопарди ошибочно приписал Томмазео. Этот текст Маццини, приветствуя возникновение всемирной литературы, зачатки которой он увидел у Байрона и Гёте, заключал так: «И, наконец, из России, от нации, недавно вышедшей из варварства, появляются имена с европейскими тенденциями – Козлов, Пожарский, Пушкин»[26].

От Леопарди естественно перейти к Антонио Раниери: сохранились фрагменты его любопытной переписки со старым Италинским, российским посланником в Риме, также собирателем арабских рукописей. Именно это и интересовало ориенталиста Раниери, целых два раза обратившегося к Италинскому за разрешением скопировать редкий текст о сарацинах в Испании. Речь шла о рукописи «Деяния сарацин в Испании». Раниери, не без напористости, писал, что «в любом случае правильная копия с оригинала названного труда не помешала бы также и библиотеке Его Императорского и Королевского Высочества, Вашего любимейшего Государя, и я лично готов за это взяться должным образом»[27]. Российский посланник изъявил свое согласие на копирование документа и готовность оказать помощь. Этот сюжет являет собой пример интересного культурного посредничества.

Можно привести и другие малоизвестные эпизоды. В первую очередь, это случай с филологом Рафаэлле Узиелли [Uzielli] из Ливорно, изъявившем желание уехать в Петербург. Тосканский департамент иностранных дел в письма от 2 апреля 1839 к графу Фикельмону, австрийскому послу в Петербурге, сообщает о «подданном Великого герцогства» Рафаэлле Узиелли, «рекомендуемым по отменному знанию литературы и принципам» и просит оказать ему всяческую поддержку[28]. Неизвестно, удалось ли Узиелли отправиться в Россию, но в любом случае его намерение показывает всё растущую заинтересованность в Тоскане к русской литературе. Ее стимулировали и публикации в «Antologia», – например, глубокий очерк о баснописце Крылове[29].

Более значительным стал сюжет, связанный с именем Чезаре Боччеллы [Boccella]: в 1835 г. он опубликовал в Пизе перевод поэмы «Монах» Козлова, а в 1841 г. – там же в Пизе – напечатал свой перевод «Четырех главных поэм» Пушкина. Пусть Боччелла переводил и с французского, а не с языка оригинал, тем не менее его деятельность отражает первые моменты знакомства итальянцев с русской литературой.

Но и Боччелла был не первым, кто пытался это сделать: флорентиец Миниато Риччи, женатый на Луниной, сестре декабриста, обратился к Вьёссё с предложением написать для «Antologia» очерк о русской литературе вкупе с некоторыми переводами. Замысел Риччи был отринут, так как Вьёссё не считал его способным к роли критика и переводчика. Известно письмо Риччи к Пушкину (на французском), к которому флорентиец присовокупляет свои переводы пушкинских «Демона» и «Пророка» и державинского «Смерть князя Мещерского»[30]. Во Флоренции – кратковременно – жил лицейский друг Пушкина, Н.А. Корсаков, о котором существует обширная литература.

Следующий – и качественно новый – этап связан с именем С.П. Шевырева. Замечательный филолог, профессор итальянской литературы и основатель русского дантеведения, побывал впервые в Тоскане вместе с княгиней Зинаидой Волконской, в качестве воспитателя ее сына, и оставил об этом крае замечательные воспоминания. В третью свою поездку, незадолго перед смертью, Шевырев составил, вместе с Джузеппе Рубини «Историю русской литературы», изданную во Флоренции в 1862 г. Несмотря на многие недостатки, эта монография составила в Италии целую эпоху. Представляется симптоматичным, что книга появилась в момент, когда итальянская нация объединялась в одно политическое и культурное целое.

Кроме отношений в сфере культуры, немало интересного наблюдалось в сфере церковной, как в плане персональном, так и институциональном.

Что касается церковных учреждений, то речь в первую очередь шла о политической и финансовой поддержке. Сохранилось, к примеру, знаменательное письмо к великому герцогу из Одессы от 18 февраля 1818 г., написанное настоятелем католического храма. Он просил у тосканского монарха денежного пособия, так как «наша церковь принимает и моряков из Тосканы»[31]. Ответ из Тосканы, к сожалению, не известен…

Напротив, по православной церкви во Флоренции сохранилось много документов, в частности и переписка российских дипломатов с тосканскими властями. Процитируем, в частности письмо Потемкина от 15 ноября 1837 г. о возобновлении церкви «греко-русского» обряда в наемном помещении у Лоренцо Мариотти. Ответ от властей был положительным, однако в нем подчеркивалось, что устраиваемая церковь должна служить лишь «сотрудникам российского посольства»[32]. Сохранились также и письма, касающиеся погребений: и православные, и католики желали иметь раздельные кладбища. В Тоскане соблюдали и интересы российского государства в отношении собственных подданных – в частности, не дозволялось венчать, без соответствующих бумаг, католиков из Российской империи, в первую очередь, поляков, а католические священники, шедшие на подобные нарушения, наказывались. Показателен случай с поляком Генриком Ярошинским, который вознамерился обвенчаться во Флоренции в церкви Сант-Якопо-сопра-Арно и получил на это согласие настоятеля, падре Костантино Гранелло. Сам архиепископ Флоренции вмешался в это дело и запретил венчание, за что получил даже благодарность от Департамента иностранных дел Тосканы![33]

Необыкновенно интересным представляется феномен обращения ряда представителей русской знати в католичество. Самый яркий из них, пожалуй, – граф Григорий Петрович Шувалов.

Нам удалось обнаружить некоторые документы, связанные с пребыванием Г.П. Шувалова и его матери во Флоренции. Приглашение, составленное графиней Шуваловой, вместе с графиней Воронцовой, адресованное Фоссомброни и другим тосканцем, указывало место проведения приема (в Палаццо Феррони) и его дату (5 ноября 1822 г.). Любопытен документ, составленный 7 марта 1828 г. полицейским инспектором Джованни Кьярини [Chiarini], относительно Григория Шувалова, в крайне негативном освещении. В этом меморандуме, содержащем сведения о других иностранцах – Демидовых, Орлове, Понятовском – о Шувалове говорится следующее:     

«Возрастом молодой.

            Во Флоренцию прибыл 15 октября 1827 г. из Болоньи.

            Проживает в гостинице «Madonna Lambert».

            Говорят, что в Париже и каких-то других европейских городах получил жесткие предписания от соответствующего правительств из-за дурного поведения.

            В самом деле, и во Флоренции отличился ущербной моралью и порочными поступками.

            Чрезмерно беспардонен и вольнодумен; инсинуирует с развязной откровенностью в обществе иностранцев, где находятся, к тому же, и наши подданные, против общественной морали и обычаев, восхваляя кавалерственные и романтические идеи, всегда дурно влияя на слушателей.

            Дерзкий, решительный, критиканствующий и обидчивый.

            Играет в карты с редкой увлеченностью, и не столько в домах иностранцев, сколько в своем квартале – вместе со своими компатриотами и другими[34].»

Подобные «записки», к содержанию которых следует подходить взвешенно, позволяют проследить маршруты россиян, а также ряд обстоятельств их юношеского периода биографии. Шувалов, как известно, писал стихи, на французском, и это сближает его с другими русскими литераторами, пребывание которых в Италии осветили, в первую очередь, Н.М. Каухчишвили и Этторе Ло Гато. В книге Каухчишвили «L’Italia nella vita e opera di P.A. Vjazemskij» (Milano, 1964), богатой архивными источниками, подробно рассказывается о первом пребывании Вяземского в Италии (1834-1835 гг.) и о его встречах во Флоренции с членами русской колонии.

Этторе Ло Гатто подробно пишет о трех крупных литераторах, побывавших тогда во Флоренции – о К.Н. Батюшкове, В.А. Жуковском, Н.В. Гоголе. К сожалению, их более занимали другие регионы Тосканы, о которой они оставили, следовательно, довольно скудные упоминания. Первое обширное описание Тосканы принадлежит Владимиру Яковлеву, выпустившему в 1855 г. свою книгу «Италия». В Тоскане, испугавшись возможного грабежа, он «постучался в двери камальдолийцев»; во Флоренции его восхитило мощение улиц.

Бурная история России послужила источников вдохновения для ряда итальянских литераторов, – первым упомянем Николу Ваккай [Vaccai].

Тосканская юриспруденция той поры выдвинула из своих рядов Луиджи Каппелли, уроженца Пистойи, который в 1804-1837 гг. преподавал в университете Вильно, и в переписке со своим земляком, Себастьяно Чампи, описывал достопримечательности литовской столицы (письмо от 9 мая 1818 г.)[35]. В Тоскане, напротив, пребывал в 1830-х гг. князь Владимир Голицын, рекомендованный к Вьёссе от Сизмонди, именно как ученый-юрист.

Что касается науки, то выше уже упоминалось о приглашении Фоссомброни в Академию Наук, оставшееся, правда, только благим намерением.

Быстро распространился в России изобретенный в 1824 г. графом Ридольфи способ быстрого тушения огня.

Интенсивными были связи медиков. Здесь первым следует назвать имя Алессандро Уччелли [Uccelli], хирурга на российской военной службе, рекомендованного департаментом иностранных дел Тосканы, вероятно, от того же Фоссомброни к графу Зиши, австрийскому посланнику при русском дворе Австрии 17 ноября 1828 г.[36]

Известно имя другого хирурга в русской армии – Франческо Герарди: оно фигурирует в письме его родственников из Ареццо, которые обратились в дипломатические структуры с просьбой передать ему послание – в пехотный полк, который стоял в Новозинском уезде[37]. Следовало бы подробнее узнать о деятельности этого хирурга в России, ведь о нем не сообщает даже превосходно информированный Себастьяно Чампи.

Следующее известие о научных контактах относится к 1834 г., когда правительство Тосканы озаботилось послать в Императорскую Академию Наук образцы термометров, изготовленных в Академии Чименто[38]. Заслуга в этой инициативе всецело принадлежала князю Горчакову[39], однако в данном случае это была воистину его «лебединая песнь в Тоскане», так как через несколько недель дипломата перевели из Тосканы, и установленные им было отношения между академиями не возымели продолжения.

К 1844 г. относятся документы следующей научной инициативы – петербургский профессор Адольф Купфер написал письмо к Винченцо Антинори, директору музея физики во Флоренции, с просьбой выслать в Россию экземпляры публикаций. Антинори тут же это сделал, воспользовавшись дипломатическим каналом – российской миссией в Тоскане, но и этот обмен остался лишь эпизодом[40].

В 1846 г. в Министерство иностранных дел прибывает новое послание из России с сообщениями об экспериментах по дезинфекции зараженных предметов – однако и в этом случае в Тоскане ограничились лишь изъявлением благодарности. Приходится ждать объединения Италии для того, чтобы научный обмен между российскими и тосканскими учеными принял действительно важные размеры[41].

Вне сомнения, намного более плодотворными были отношения в сфере искусства[42]. После Ф.М. Матвеева (о нем пишет и Этторе Ло Гатто), здесь побывал С.Ф. Щедрин (его переписка переведена и на итальянский Дино Бернардини), а затем – воистину гениальный А.А. Иванов, на которого, как отмечает М. Алпатов, особое впечатление произвели зеленые луга вокруг Пизы.

Ключевой фигурой для многих художников служил граф Григорий Орлов, серьезно интересовавшийся живописью и сотрудничавший с «Antologia» Вьёссё.

С 1871 г. Флоренция теряет роль политической столицы – сначала Тосканского государства, затем, кратковременно, на пути к Риму, объединенного Итальянского. Однако она укрепляет роль одной из культурных столиц всей Европы, сохраняет свою притягательность для российских интеллектуалов и художников вплоть до новых времен.

Что касается пребывания Муравьева-Апостола в в Тоскане, то этому интересному сюжету посвящено исследование Микеле Колуччи[43]. Несомненно, что Тоскана оставила свой след в памяти двух интереснейших людей – А. Герцена (который написал о ней мало) и Н. Огарева (оставившего много больше литературных свидетельств, включая стихотворения).

Большую роль в сфере меценатства и коллекционерства играли в Тоскане, да и вообще в Европе, Демидовы, князья Сан-Донато, в особенности – Анатолий Николаевич.

Флоренция привлекала любителей искусства своим сокровищами, собранными в Галерее Уффици и в Палаццо Питти – одной из важных задач российских дипломатов стала помощь в получении разрешений на копирование итальянских шедевров. Так 2 декабря 1829 г. Горчаков просит разрешить копировать две работы Рафаэля – «Форнарину» и «Иоанна Крестителя»[44]. 22 августа 1835 г. Кокошкин пишет просьбы о копировании двух работ для петербургской Академии Художеств[45]. Иногда дипломаты выступают даже посредниками при покупке произведений искусств – например, картины Рубенса[46].

К той же эпохе, как, впрочем, и к предыдущим, относятся поиски фортуны за рубежом со стороны тосканских мастеров: самый интересный сюжет того времени – работа в Петербурге пистойского живописца Николы Монти[47], а также, несколько более ранний эпизод, связанный с именем Винченцо Бриоски [Brioschi] (1786-1843). Этот флорентийский художник в 1811 г., в возрасте всего 25-ти лет, переселился в Петербург, где сделал удачную карьеру, став там «Викентием Ивановичем». Как и многие маэстро, он иногда выступал в роли посредника при продаже картин – известно, что через его руки прошло полотно «Поклонение Младенцу» из церкви св. Мартина в Кастельфранко-ди-Сотто, которое тогда выдавалось за произведение Рафаэля, а сегодня атрибутировано кисти Франческо Боттичини. Своей разносторонней деятельностью Бриоски демонстрирует о самых разных аспектах культурных отношений России и Тосканы в эпоху Рисорджименто[48].

Чампи упоминает о других тосканских корифеях – Франческо Бенчини и каррарских скульпторах Трискорни и Каммило Ландини, однако архивы Великого герцогства сведений об их работе в России не имеют.

Самый последний эпизод в рамках независимой государственности Тосканы – вручение диплома через дипломатические каналы от петербургской Академии Художеств живописцу Антонио Перфетти (1792-1872). Церемония состоялась 9 июля 1856 г.

Русско-тосканская коммерция

Опубликовано: Р. Ризалити, "Русская Тоскана", пер. и ред. М.Г. Талалая. СПб., Алетейя, 2012. С. 56-64.

Изучение экономических и торговых связей между Россией и Тосканой в XIX в. представляет больше проблем с русской стороны, нежели с итальянской[1].

Падение наполеоновской геополитической системы, после затяжных европейских войн, вызвало в 1816-1817 гг. в Великом герцогстве глубокий кризис: государству теперь нужно было перестраивать свое экономическое партнерство. Прежняя континентальная блокада заставила Тоскану ориентироваться преимущественно на Францию и Итальянское королевство[2], нанеся ущерб ее торговле с Восточным Средиземноморьем. Теперь перед лицом зернового дефицита Тоскана должна была ввозить хлеб из Египта и России, но ее маломощный флот не мог выполнять такую задачу.

Роспильози, ожидая в течении четырех месяцев возвращения на тосканский трон Фердинанда III, реставрировал было старую таможенную систему с ее тарифами. Однако Фердинанд решил «твердо следовать принципам свободы торговли, несмотря на давление определенных кругов, требовавших ограничений из-за дефицитов, возникших в 1816-1817 гг.»[3]. В самом деле, следуя этим принципам, он отменил таможенные пошлины на зерно и скот (1818), на масло, сало, жиры (1822).

Подобная политика продолжалась и после его смерти, с восшествием на престол Леопольда II, который, к тому же, оставил у власти всех прежних министров, включая и Фоссомброни, известного своей приверженностью свободному рынку. Преемник Фоссомброни, Джованни Бальдессерони (его пребывание у власти имело ряд интервалов, из-за политических причин), в своих знаменитых «Memorie» восхваляет либералистические тенденции Леопольда: «Указ сюзерена от 21 июля 1832 г. основывался на двойной концепции – отмене всех уз, связывавших промышленность и торговлю, и покровительстве и гарантиях всем тем, кто это просил»[4]. Джованни Бальдессерони далее подчеркивает все дальнейшие шаги Леопольда в этом направлении: новый трактат с Оттоманской Портой 1833 г. и торговые трактаты с другими странами, включая Россию[5]; указ от 15 ноября 1840 г., отменявший запрет на экспорт льна, шерсти и утильсырья для ткани; реформы пошлин 1838 и 1846 гг.

Экономисты, историки и политики не пришли к единому мнению по поводу причин падения цен в Тоскане, которое однако не соответствовало аналогичному падению цен на зерно, шерсть и жир, ввозимых с Юга России. По этому поводу существует дискуссия между Сизмонди и Сай, но ее рассмотрение увело бы далеко от главного нашего предмета.

В России, накануне вторжения Наполеона, шла оживленная полемика между сторонниками свободного рынка и протекционистами. К последним принадлежал и Михаил Сперанский, меры которого, пусть и несколько откорректированные, оставались в силе до 1816 г. В дальнейшем большинство дворян, нашедших своего теоретика государственности в лице Николая Карамзина, настаивало на либерализме, в то время как промышленники, большинство купцов и малая часть дворян желали сохранения протекционистских мер Сперанского, а также графа Мордвинова, виднейшего экономиста первой половины XIX века, чьи сочинения в Италии опубликовал Винченцо Монти (квинтэссенция его теорий выражена в сочинении «Некоторые соображения по предмету мануфактур в России и о тарифе», СПб., 1815). С Мордвиновым, убежденным сторонником протекционизма в отношении внешней торговли и свободного рынка для торговли внутренней, солидаризовались такие важные персоны, как Козодавлев, министр внутренних дел, и Румянцев, член Государственного совета. К триаде Мордвинов-Козодавлев-Румянцев, поведшей борьбу с либералистической группой, присоединился просвщенный купец О.Л. Свешников, опубликовавший памфлет «Рассуждение о внешней торговле», выражавший позицию купцов и фабрикантов. Он выразил и следующее мнение о либерализме: «Система свободной торговли не применима к государству, где 200 тысяч людей (дворян) имеют в свое удовольствие труд и собственность 10 миллионов других людей (крестьян)»[6].

Подобный диспут следует поместить в контекст ситуации, возникшей после решений Венского конгресса относительно свободы торговли и речной навигации и подходившей наилучшим образом интересам Британии. Сначала и Александр I действовал в таком духе: 31 марта 1816 г. были утверждены новые пошлины, нарушавшие прошлую протекционистскую политику Сперанского. При этом однако сохранялись запрещения на импорт целой серии продуктов – ткань, обувь, платки, кружева, хрусталь, шелковые изделия. На такие вещи, как батист, одежда, одеяла, ковры налагались пошлины в 25%. Какое-то время правительству удавалось успокаивать русских фабрикантов-протекционистов рядом обещаний, но в целом его лавирование не могло удовлетворить, к примеру, Пруссию, широко торговавшую с Польшей – ведь согласно Венскому конгрессу здесь должна была иметь место совершенно свободная торговля по всем рекам и каналам. Пришлось снизить пошлины на территории Царства Польского, направив их исключительно на поддержание речных маршрутов.

Внешнеполитические и прочие резоны вели Александра I и далее по либералистическому курсу: манифест 20 ноября 1819 г. приравнял пошлины внутри коренной России к тем, что действовали в Царстве Польском. Он призывал также к установлению свободной торговли между польскими территориями, отошедшими к соседним странам, Австрии и Пруссии. Согласно новому манифесту пошлины не должны были превышать 10%, а те товары, которые запрещались к ввозу в 1816 г., облагались пошлиной в 60%.

Результаты не преминули сказаться – в самых разных сферах. Вторжение иностранной продукции на русский и польский рынок сбил торговый баланс, который из актива перешел в пассив, при этом курс рубля упал. Пошла на спад и промышленность – вместо 51 сахарных заводов на 1815 г., в 1820 г. работало лишь 29. Как сообщал в конце 1821 г. в одной депеше тосканский консул в Одессе фон Том[7], российское правительство приглашало прусское для пересмотра конвенции 1818 г., однако – несмотря на личное вмешательство царя – Берлин придумывал всяческие проволочки и оттягивал любые новые решения. В итоге 22 марта 1822 г. Петербург издал новый таможенный тариф, запрещавший к ввозу более 300 видов продукции, «наносившей вред» русской экономике, и повышавший пошлины на прочие виды. Дозволенные иностранные изделия при этом делились на четыре категории – товары первой необходимости, нужные, полезные и предметы роскоши. Кроме того, вводилась таможенная граница между Россией и ее «органической» польской частью, а Одесса лишалась статуса «порто-франко»,но обзаводилась торговыми складами. Так в 1822 г. был установлен ярко выраженный протекционистский тариф, действовавший достаточно долгое время.

При министре Канкрине тариф был изменен шесть раз – в 1825, 1830, 1831, 1836, 1838 и 1841 гг. – в сторону его смягчения, благодаря росту российской промышленности. К 1850 г. из 300 запрещенных товаров осталось лишь 89, и, если в 1820 г. в России действовало 4578 фабрик с 179 700 рабочими, то в 1860 г. – 14 388 фабрик с 565 100 рабочими. С этой точки зрения тариф достиг своего результата, хотя вряд ли он смог дать какие-то преимущества российской внешней торговле, особенно в конкуренции с английской. Известно, что на Черном море огромную роль играли греческие купцы.

Что касается коммерции России и Тосканы, то следует иметь в виду, помимо международного положения и напряженности в Восточном Средиземноморье, возникший демографический взрыв в северном Причерноморье: менее чем за век численность населения тут выросла почти в 30 (!) раз. Этой проблемы касалась русская и советская историография, а на Западе – Патрисия Херлихи [Patricia Herlihy][8] и Чезаре Чано [Cesare Ciano]. Конечно, переселенцы прибывали сюда не только из внутренних частей России, но и из Восточной и Центральной Европы. Иммиграция из Италии в Новороссийский край никогда не приобрела массовых форм, но, как свидетельствовал Луиджи Серристори, языком бизнеса в Одессе в его время служил итальянский. Факт явно незаурядный, если учесть, что языком российской элиты был французский (французом был и один из основателей Одессы – герцог Ришельё), а переселенцы из Центральной Европы объяснялись между собой на немецком.

Не забудем, что торговля России и Тосканы шла почти исключительно через черноморские порты и Ливорно и следовательно – через Проливы, пребывавшие в руках турок. Существовали и другие ограничивающие моменты – перерывы в пребывании консулов в Великом герцогстве; отсутствие торговых соглашений; вспышки эпидемий и соответствующие карантины; интриги конкурирующих держав.

После бурного всплеска коммерции, основанной на экспорте русского хлеба при неурожае в Европе, наступил кризис – его вызвала греческая революция и разрыв русско-турецких отношений, а также новый протекционистский тариф 1822 г.

Фон Том пишет из Одессы 4 января 1822 г. о регрессе импорта в Россию, определяя в другой депеше, в конце того же года, положение торговли как «не блестящее». В конце 1825 г. консул сообщает: «Экспорт зерна снизился вдвое по сравнению с предыдущими годами, и импорт тоже снизился, из-за системы, покровительствующей собственным фабриками и ремеслам ради стимулирования их способностей и деятельности»[9]. Фон Том выражает мечту увидеть в одесском порту «корабли под тосканским флагом» и подтверждает получение новых инструкций для тосканских зарубежных консулов: с одной стороны, они, по его мнению, повышают престиж консулов, с другой – опутывают их ограничениями.

К сожалению, официальной статистики о навигации между Одессой и Ливорно тосканским консульством не велось, в отличие от консульства неаполитанского. До 1826 г. фон Том вообще не давал никаких статистических сведений, да и потом все его донесения отличались крайней расплывчатостью. Он даже не дает число торговых кораблей, относящихся к его компетенции. Но всё же и его донесения дают немало интересного о черноморской коммерции, напоминающей по своей структуре прибалтийскую.

Иностранным торговцам, желавшим заниматься делом, приходилось вступать в купеческие гильдии, наряду с российскими подданными, платить при этом гильдейские сборы, но и получать многие льготы, обзаводиться нужными связями и проч. Мы узнаем о составе российского экспорта – шерсть, кожа, зерно, холст, пенька – и импорта, весьма ограниченного – оливковое масло, табак, специи, лекарства, вино, сухофрукты. Фон Том пишет о росте вывоза шерсти мериноса и ввоза вина, о внедрении паровых прессов. Многим новороссийский край был обязан своему губернатору графу Воронцову, англоману и поклоннику технического прогресса.

Средиземноморскую торговлю, парализованную было русско-турецким конфликтом, разблокировал Адрианопольский мир 1829 г., согласно ряду пунктов которого черноморские торговые пути высвобождались из-под тяжкой оттоманской опеки. Так параграф 7 гласил: «Проход через пролив Константинополя [т.е. Босфор] и Дарданеллы объявляется свободным и открытым для всех торговых кораблей держав, находящихся в состоянии мира с Портой как для входа, так и для выхода с Черного моря»[10]. Первым, кто известил Флоренцию об этих новостях, стал граф Серристори, который после многолетней русской службы решил вернуться в Италию, и до поры до времени исполнял обязанности тосканского консула в Одессе. В письме от 25 сентября 1829 г. к министру иностранных дел Великого герцогства он с некоторым недоверием пишет: «Если это действительно так, то я сердечно поздравляю Ваше Сиятельство с теми преимуществами, что получает теперь морской флот и коммерция Тосканы». 14 декабря, уже из Фильине, он удовлетворенно извещает, что «получил, наконец, от его сиятельства министра иностранных дел России записку о проходе тосканского флага по Черному морю, содержание коей окончательно регулирует данный вопрос в пользу тосканских навигаторов». Позднее, в одном письме к тосканскому министру иностранных дел он несколько поправляет самого себя, предлагая подготовить «документ, согласно которому должна быть реально предоставлена свобода навигации по Черному морю судам с тосканским флагом».

Неожиданно возникло новое препятствие – отказ Турции пропускать транзитные тосканские корабли через Проливы, под тем предлогом, что согласно трактату от 1747 г. они должны плыть под австрийским флагом. Одновременно возникала целая серия проблем дипломатического, таможенного, санитарного плана. Всё же оттоманам и тосканцам удалось прийти к новому договору о мире, дружбе и торговле, подписанному 12 февраля 1833 г. и положившему конец конфликту, который парализовал торговлю не только с Турцией, но и с Россией.

Статистика, подготовленная Серристори, показывает быстрый рост числа русских кораблей в Ливорно – после Адрианопольского договора 1829 г. и тоскано-турецкого трактата 1833 г.: в 1826 г. тут побывало 12 судов; в 1831 – 47; в 1837 – 95. Начался новый цветущий период торговли, с регулярными и точными сведениями (после 1837 г.).

К тому времени тосканским консулом в Одессе стал Федор Родоканаки[11], один из самых крупных одесских купцов той эпохи – его ежегодный торговый оборот составлял больше миллиона рублей (на 1846 г.). Сообщения Родоканаки имеют совсем иной характер, нежели расплывчатые послания его коллеги Джованнетти, консула Сардинии и Лукки, или же неаполитанских дипломатов. В случае Родоканаки мы имеем дело не только лишь с блестящим представителем деловых кругов, но и с необыкновенно конкретным наблюдателем, ежедневно следящим за экономическими тенденциями, отлично представляющим, зачем ему – могучему дельцу – нужна должность консула. Когда, к примеру, Николай I выпустил манифест от 1 июля 1839 г. «Об устройстве денежной системы», он предоставляет тосканскому правительству необыкновенно точный и подробный отчет, с анализом перспектив денежной реформы, введенной министром финансов Канкриным и позволившей установить в России стабильную финансовую систему. Стабильность эта просуществовала лишь до начала Крымской войны, так как реформа Канкрина отразила господство натурального хозяйства: деньги как средство обращения тогда требовались в незначительных количествах.

Важность депеш Родоканаки состоит и в том, что они позволяют реконструировать изменения цен на основные статьи экспорта, в первую очередь – хлеб, шерсть, сало. Известны трудности, с которой столкнулась русская историография при установлении динамики цен на хлеб: М. Покровский утверждает, к примеру, что цены росли – от 18 руб. в 1836 г. до 26 руб. в 1838 г. Тосканский консул, напротив, сообщает, что цены в 1838 г. снизились до 20-22 руб. Изучение его отчетов могло выявить не только реальное ценообразование, но и рост сельского хозяйственной продукции в России и Украине.

Остается, конечно, проблема надежности данных, передаваемых иностранными консулами из Одессы (в нашем случае, тосканским консулом Родоканаки и неаполитанским консулом Дерибасом) и иногда весьма разнящимся. Вот, например, данные о приходе в одесский порт иностранных кораблей за 1841 г. Если их общее число совпадает – 586, то разной представлена их принадлежность (преимущественно английские, австрийские, сардинские). Удивляет в статистике Родоканаки и крайне низкий процент тосканских судов, по сравнению с другими итальянскими государствами: 100 сардинских, 9 неаполитанских и только два тосканских (за 1841 г.). В последующий период кораблей из Тосканы становится больше, но не намного, если учесть серьезно возросший товарооборот. О последнем можно найти точные сведения из прекрасно информированного «Giornale di Commercio del porto franco di Livorno», который стал выходить в 1844 г.[12] Газета сообщает, что в 1844 г. в Одессу пришло 920 кораблей, из которых – 174 сардинских, 38 неаполитанских и лишь три тосканских. Вот что пишет Родоканаки 4 февраля 1848 г., отчитываясь за предыдущий год: «Необыкновенное развитие коммерции экспорта натуральным образом способствовало большей деятельности навигации и, следовательно, число кораблей различных государств, посетивших этот порт, возросло – до 1619 единиц, маршрут коих включает Константинополь, Дунай, Крым, Хорватию. Это число, превосходящее все предыдущие годы, позволяет с удовлетворением доложить Вашему Сиятельству, что и корабли с Тосканским флагом в 1847 г. явились в большем числе, нежели в прошлые годы. Сие дает надежду, что Тосканский торговый флот может не только расшириться – за счет привилегий, которыми пользуется флаг нашего Августейшего Государя благодаря трактатам, заключенным с этой Империей и другими странами, но и получить те блага, коими уже пользуются другие государства». Возросшее число тосканских кораблей, о котором пишет консул, составило уже 15, но все-таки налицо – явная диспропорция, т.к. сардинских в том году прибыло 300, а неаполитанских – 118. Однако, когда радужное письмо из Одессы прибыло во Флоренцию, туда уже поступили послания из Парижа – совсем другого рода, о вспыхнувшей революции, быстро смешавшей все планы и проекты.

Следующие депеши Родоканаки касались намерений царского правительства вмешаться в европейские дела ради подавления революции, а также наступлению на Южную Россию новой эпидемии холеры. Царь, ожидавший предлога для интервенции в Европу, опасался за свое государство – антиправительственные волнения проникли даже в Молдавию и Валахию. Так устраивался двойной кордон – против холеры и против революции!

Тем временем политическое брожение в Тоскане вынудило ее правительство принять новый государственный флаг – триколор[13]. Когда же в Одессе появилась первая тосканская бригантина «I Fratelli Uniti», то царские пограничники потребовали спустить «революционный» стяг. Капитану корабля Галеацци пришлось подчиниться, несмотря на протесты вице-консула Ноццолини, обратившегося тут же за разъяснениями во Флоренцию. Вскоре, впрочем, разъяснения были получены и инцидент улажен.

Расцвет тоскано-российской торговли, продолжавшийся до 1848 г., когда он был прерван революционными событиями, базировался не только на мирной обстановке, но и на коммерческом договоре между странами, ратифицированном Нессельроде 9 апреля 1847 г. Он был подписан одновременно между Россией и рядом других государств – королевством Обеих Сицилий, Сардинией, Францией, Голландией, Турцией, Австрией. Газета «Giornale di Commercio del porto franco di Livorno» дала обстоятельную статью с разъяснениями преимуществ, получаемых Тосканой после подписания договора. Вероятно, на его положительный дух повлиял визит во Флоренцию Николая I («генерала Романова»), направлявшегося с неофициальным визитом к папе римскому в 1845 г. Россия в целом намеревалась через серию подобных договоров добиться для себя паритетных начал с другими европейскими государствами: купцы из стран, торгующих согласно заключенным трактам, должны были иметь равную юридическую ответственность, свободу перемещений, право найма складских помещений, срочной продажи товара в случае аварии и проч. Договор между Россией и Тосканой должен был действовать в течении следующих 8 лет, однако его действие, к сожалению, было сведено на нет вспыхнувшими революционными событиями.

Родоканаки меланхолично замечает в донесении 1849 г., что «навигация потерпела некоторое снижение, насчитав 913 кораблей из разных стран», хотя у него была возможность сообщить, что двумя годами ранее их было ровно в два раза больше! Консул, впрочем, в конце депеше выразил оптимизм относительно грядущего, 1850 года, который однако никак не оправдался. 19 марта 1851 г. он пишет: «Из цифр, полученных касательно экспорта и импорта, Ваше Сиятельство может узреть намного меньшее их содержание, по сравнению с предыдущими годами».

Чуть позднее, в 1852 г., составив очередной отчет, Родоканаки пишет о том, что коммерция была и не больше, и не меньше, нежели ранее, выражая надежду на ее развитие, если какие-нибудь события его «не парализуют». Такое событие, действительно, случилось, и называлось оно Крымской войной…

Война в далеком Черном море привела к важным европейским событиям – к началу Второй войны итальянцев за независимость, приведшей к объединению страны, и к падению крепостного режима в России.

Прежде чем поставить точку в этой главе, выскажем еще несколько соображений.

В первую очередь, следует подчеркнуть, что мы располагали данными о торговле Тосканы с Россией через ее черноморские порты, но не через Балтику или Русскую Америку, и поэтому не претендуем на полноту картины. А она включала в себя, понятно, не только Черное море, о чем косвенно свидетельствует и ряд обнаруженных нами документов. Почти все они касались споров между ливорнийскими купцами и купцами русскими. Например, российский купец Шарль Граммон [Grammont], торговавший товарами с Камчатки и Аляски и поставивший ливорнийской фирме «Bastogži» груз через английский корабль, потребовал его оплаты: груз оказался порченым, и ливорнийцы не хотели платить (коммерческий суд признал резоны русской стороны). Встречаются и новые имена: Департамент внешних дел, к примеру, послал в Петербург, к австрийскому послу Лебцельтерну, рекомендательное письмо о некоем флорентийском коммерсанте Карло дель Кьяро. Однако речь идет о документах разрозненных и эпизодических. Доклады и отчеты неаполитанских консулов из Петербурга, к сожалению, не включали информацию о тосканских кораблях, пребывавших в российскую столицу. Кроме того, часто тоскано-русская торговля проходила через английские руки. В целом, однако эта торговля являлась мизерной – в 1850 г. российская доля в мировой коммерции составляла 3,6 %, а все итальянские государства, вместе взятые, не поднимались в России выше 7-го места.

И последнее. В 1857 г., уже при Александре II, в Империи был введен новый таможенный тариф, который представлял собой очередной шаг в сторону снижения пошлин, шаг от протекционизма к свободной международной торговле. Однако двигатель мировой истории неумолимо вел к исчезновению Великого герцогства Тосканского с политической карты Европы. На ней появлялось нечто иное, более значительное – объединенное Итальянское государство, и именно с ним предстояло иметь дело России – в том числе и в плане торговли.

Дипломатические отношения

Империи и Великого герцогства

Опубликовано: Р. Ризалити, "Русская Тоскана", пер. и ред. М.Г. Талалая. СПб., Алетейя, 2012. С. 39-55.

1. У истоков[1]

Самые первые русские дипломаты в Тоскане объявились в 1656 г., когда сюда прибыло посольство, следовавшее из Ливорно в Венецию. Его возглавлял И.И. Чемоданов – дабы достичь Италии, он проделал немалый путь из Архангельска вокруг Северной Европы, а потом через Гибралтар. Во время встречи Чемоданова с великим герцогом Тосканским обсуждались вопросы торгового обмена, в частности, поставок икры[2].

Три года спустя, в 1659 г., Тоскану посетило уже особое посольство, во главе с дворянином В.Б. Лихачевым[3]. Оно должно было отблагодарить великого герцога «Фердинандуса» Тосканского за хороший прием, оказанный Чемоданову, а также сообщить о готовности России предоставить тосканским купцам право торговли. Лихачев, оставивший свои впечатления о Флоренции, описал дворец великого герцога (Палаццо Веккио), отметив, то его убранство «чудесно». Он присутствовал также на театральном представлении, которое оказало на него сильное впечатление. Русский посол рассказывал о необъятности Сибири, о том, какие водятся там птицы и животные[4].

Дипломаты из Московии приезжали в Тоскану и позднее[5].

При Петре I Тоскану посетили Б.П. Шереметев и П.А. Толстой, причем последний визитер был особо наблюдательным. В своих заметках Толстой, имевшей задачей подготовку антитурецкого альянса, признается, что приехал во Флоренцию инкогнито, проведя тут всего несколько часов. Однако его описание тосканской столицы – одно из самых подробных, с ценными сведениями о повседневной жизни в XVII в. (и с восхвалением местных вин):      

«Во Флоренции народ чистый и зело приемный к фарестиерам [иностранцам. – М.Т.]. Платья носят французское честные люди, а иные особы подобно римскому платью. <…> Рядов, в которых сидят купцы и мастеровые люди, во Флоренции много и всяких товаров довольно, также и мастеровых всяких людей много, а наипаче Флоренция хвалится мастерством, что делают всякие вещи, великие и малые, из разных мраморов <…>, а паче много изрядных виноградов, из которых делают изрядные вина, которые на всем свете славные флоренские вина, и зело их много, белых и красных, которые безмерно вкусны и непьяны[6].»         

Краткие сведения о дипломатическом визите во Флоренцию в 1698 г. оставил князь Б.И. Куракин, входивший в состав петровского Великого посольства[7]. Сам царь Петр I был вынужден прервать свой поход из-за стрелецкого бунта, и утвержденный прежде маршрут закончили его сподвижники.

2. Венский конгресс и его последствия

Первичные спорадические контакты между правительствами России и Тосканы были прерваны бурными наполеоновскими войнами[8]. По их окончанию, к Венскому конгрессу 1815 г., у России уже сложилось целенаправленное видение своих внешнеполитических задач. Большинство их совпадало с принципом легитимности, выдвинутым Талейраном и поддержанным всеми участниками конгресса, но некоторые российские установки ему противоречили.

Из намерений России, совпадавших с идеей легитимности, два касались Апеннинского полуострова: это включение в состав Сардинского королевства бывшей Генуэзской республики и возвращение Великого герцогства Тосканского бывшему его правителю, австрийцу Фердинанду III (1769-1824). Во время наполеоновской эпохи, изгнанный корсиканцем из родной Флоренции, тот сначала являлся курфюрстом и великим герцогом Зальцбурга (1803-1806), а затем – великим герцогом Вюрцбурга (1806-1814).

Тосканским троном до 1814 г. владела сестра Наполеона Элиза, получившая от брата титул «королевы Этрурии»: ей в итоге пришлось покинуть Флоренцию, хотя возвращению туда Фердинанда противодействовала испанская дипломатия. В результате и Элизу удалось удовлетворить, передав Испании часть тосканского флота, нужного ей после больших территориальных потерь в Новом Свете, и вычленив из Тосканы герцогство Луккское ради новой династической ветви Бурбонов – позднее к Лукке, после смерти в 1847 г. второй жены Наполеона Марии-Луизы, герцогини Пармской, присоединили и Парму.

Одновременно Россия, внесшая наибольший вклад в разгром Наполеона, добивалась включения в свой состав т.н. Варшавского герцогства: Александру I и его дипломатам пришлось немало потрудиться для этой задачи, т.к. среди союзников сформировалась целая противоборствующая коалиция (Англия, Франция, Австрия), чуть было не развязавшая новую войну.

Российская империя, доминировавшая на полях войны, явно проигрывала за столами переговоров. Военная сверхдержава в мирное время оказалась изолированной. Наилучшая иллюстрация потерь России в области дипломатии – положение, сложившееся на Апеннинах по итогам Венского конгресса.

Хотя Сардинское королевство, которому традиционно покровительствовала Россия, возродилось в своих прежних пределах (с присовокуплением бывшей Генуэзской республики), однако абсолютным гегемоном на полуострове становилась Австрия. Здесь теперь хозяйничали целых четыре австрийских правителя: эрцгерцог в Ломбардии-Венето; великий герцог Тосканский; великий герцог Моденский; герцогиня Пармская (до ее кончины в 1847 г.). Итальянский Юг, королевство Обеих Сицилий, где у России тоже имелись свои стратегические и политические интересы, был вынужден теперь смириться с полным доминированием Австрийского Дома. Папа Римский, тоже благополучно вернувшийся на свой трон, не преминул вскоре вновь обратиться в могущественного противника России – как согласно конфессиональным причинам и давнему противостоянию католицизма и православия, так согласно и мотивам политическим, демонстративной пропольской позиции папы и деятельному вмешательству в дела царства Польского – территории, где власть императора-самодержца ограничивала конституция!

 Интерес России к итальянским делам в эпоху Реставрации явствует из инструкции Нессельроде, составленной 6 (18) марта 1815 г. для посланника Теодора Тейль ван Сероскеркена, голландца родом[9]. В ней министр, наряду с признанием необходимости военного вмешательства при попытке любого революционного переворота, заявлял: «Правление в Италии, приобретя в итоге переговоров в Вене истинную консистенцию, предполагает необходимость создания с этого момента постоянных отношений в смысле политического влияния на Россию»[10].

Нессельроде поручил полномочному посланнику, ставшему вообще первым представителем России в Риме, по пути в Вечный Город остановиться, по возможности, в столицах мини-государств – Модене, Парме и Флоренции – для сбора сведений, в первую очередь, об обстоятельствах побега Наполеона с Эльбы. Этим мини-государствам Россия уделяла и соответствующее минимальное внимание, и ради подслащивания горьких дипломатических пилюль (а иногда пилюль и не готовили вовсе) министр предлагал: «Вы уполномочены, господин барон, при удобном для Вас случае, представиться государям этих стран. Для ублажения великого герцога Тосканского [Фердинанда III] сообщите ему, что Е.И.В. [Александр I] намерен аккредитовать посланника при его дворе»[11].

Вскоре после возвращения во Флоренцию Фердинанда III царь Александр послал ему письмо, где, обратившись к нему как к «кузену» (но не как к «брату» – согласно обращению, принятому по отношению к более могучим монархам), известил об учреждении дипломатической миссии в Тоскане и о назначении в качестве полномочного посланника генерала Николая Хитрово[12]. Несомненно, что император тут предпринял шаг, свидетельствовавший об интересе России к Тоскане (конечно, меньшем, нежели к Сардинскому королевству и к королевству Обеих Сицилий, и – по иным мотивам – к Папскому государству). Тосканским правителям теперь оставалось ответить адекватным образом.

Российское внимание ко вновь возобновленному тосканскому государству, как и к другим итальянским государствам, отвечает мнению, выраженному Нелло Росселли относительно попыток туринского кабинета «устроить, при безразличной позиции англичан, положительную опору на единственную из сверхдержав [Россию], которая демонстрировала открытое противодействия систематическому прессингу на малые государства, проводимому в русле Венского конгресса»[13].

Однако в Тоскане, к сожалению, не проявили никакой ответной реакции на приветственный жест императора и не пожелали учредить в Петербурге своего взаимообразного дипломатического представительства: все политические интересы Великого герцогства в России были теперь переданы под патронаж посольства Его Цесарского и Апостолического Величества – т.е. посольства австрийского. В дальнейшем станет очевидным, как политико-дипломатическое отсутствие Тосканы на берегах Невы войдет в противоречие с всё возраставшим объемом ее экономических и культурных отношений с Россией. Тосканскому монарху тем временем приходилось удовлетворяться сухими посланиями из Петербурга от Лебцельтерна[14], который сообщал о том, что русская сторона будет обращаться к нему как к «Его Императорскому и Королевскому Высочеству» (не Величеству). Что же касалось робких попыток Фердинанда III вернуть себе Лукку, то об этом ему не дозволялось заводить и речь, ибо так было решено великими державами[15].

Сразу по приезде во Флоренцию, в 1815 г., Хитрово и его секретарь Обресков[16] отправились в Рим, – этой поездке поспособствовали и тосканские власти. Из разного рода депеш, сохранившихся в Государственном архиве Флоренции, видно, как – из-за отсутствия собственной внешней политики Тосканы – была редуцирована тут роль российских дипломатов (хотя нельзя исключить и их собственное малое рвение). По сути дела они превратились в неких, говоря современным языком, туроператоров, которые заведовали маршрутами по Италии русских туристов и дипломатов. Хитрово приходилось заниматься, например, эскортом графини Толстой, проездными документами героя 1812 г. Давыдова с его семейством, министра финансов Гурьева (позднее Поггенполь помогал теще своего коллеги в Риме, кн. Гагарина, совершить поездку на Эльбу ради осмотра мест, где жил Наполеон).

Малозначительную профессиональную деятельность Хитрово, вероятно, компенсировал широким образом жизни, вместе со своими тремя домочадцами. Сохранился, к примеру, иск некоего торговца Самуэля Тедеско, поданный в Коммерческий суд Флоренции ради выплаты векселей «сеньора Хитрофф». Нерешительный на дипломатическом поприще и залезший в долги к флорентийцам, посланник представал в неприглядном свете: в январе 1817 г. его дипломатические полномочия была отменены и он был официально отозван в Россию. Серьезно заболев, Хитрово остался в Италии на лечении и в мае 1819 г. скончался во Флоренции[17]. Несколько ранее его смерти был отозван – ради перемещения в Вену – секретарь миссии Обресков, который отослал 7 (19) апреля 1818 г. прощальное благодарственное письмо к великогерцогскому двору.

Функции двух дипломатов перешли к барону Павлу Гану[18], проведшему зиму 1816-1817 гг. во Флоренции, а затем находившегося в Риме. Та историческая эпоха ознаменовалась либеральными акциями Александра I, в стиле просвещенных Габсбургов: царь провел земельные реформы в Прибалтике, а на открытии польского сейма в марте 1817 г. прочитал известную речь с конституционными намеками.

Согласно директивам, спускаемым сверху, российские дипломаты в итальянских государствах принялись за установление связей с местными либеральными кругами. Во Флоренции барон Ган завязывает отношения с Луиджи Серристори, который вскоре отправится на царскую службу в России – на весьма длительный срок. В одном своем письме к нему Серристори жалеет о своем отъезде из Флоренции, ополчаясь на австрийскую цензуру, которая урезала его статью в журнале «Conciliatore». Однако умелый российский дипломат сумел подружиться не только с оппозиционерами, но и с представителями власти, о чем свидетельствует письмо от Фоссоброни к Гану в 1819 г. со следующими выражениями: «Господин барон, позвольте Вас уверить в моих самых горячих пожеланиях Вашему процветанию и в том, что эпоха, когда Вы служили в Российской миссии при Великом герцогстве останется для меня приятнейшим воспоминанием»[19].

Следует иметь в виду, что основательный российский дипломат во Флоренции не только развивал отношения с тосканцами из разных лагерей, но и собирал материалы для своих двух исследований – «Livourne et son commerce dans l’annèe 1818» [«Ливорно и его торговля в 1818 г.»] и «Mémoire sur les établissements de bienfaisance en Toscane» [«Заметки о благотворительных заведениях в Тоскане»] (оба опубликованы в Риме в 1819 г.). И та и другая монография увязывают его исследования и с интересами Серристори.

Однако то время отметилось и проявлениями, мягко говоря, негибкости тосканской внешней политики: не без давления австрийского посла в Петербурге Лебцельтерна, для тосканских подданных, постоянно живших в России, исключалась возможность принятия подданства России, а россиянам, переехавшим в Италию, решено было отказывать в тосканском паспорте.

3. Период 1820-1833 гг.

Данный период стал самым интенсивным за всю историю (весьма, впрочем, краткую) прямых российско-тосканских отношений. Сближению двух, столь разновеликих, государств способствовала серия мировых событий, беспокоивших правительства как в Петербурге, так и во Флоренции. Это – революционные движения в Сардинском королевстве, королевстве Обеих Сицилии и в Испании; борьба греков против турецкого ига; восстание декабристов; подготовка и выступление польских инсургентов; очередной восточный кризис с соответствующими русско-персидской и русско-турецкой войнами, затронувшими и тосканские коммерческие интересы; Июльская революция 1830 г. в Париже; французская интервенция в Алжире.

В 1820 г. в Тоскану был командирован посланник Алексей Сверчков (в дипломатической переписке, на французском, он фигурирует как Alexis de Swertchkoff)[20]. Нелло Росселли, без всяких документальных свидетельств, предположил, что Сверчков вступил в связь с подпольными организациями, и это предположение поддержала советская исследовательница М.И. Ковальская[21]. Нас это мало убеждает, и даже не потому, что во флорентийских архивах не удалось обнаружить ни малейшего намека на подобные связи, а по другим причинам. Во-первых, Сверчков приходился родственником консервативному министру Нессельроде, а во-вторых, он имел слабое здоровье и часто не мог выполнять даже свои прямые обязанности – его замещал сначала Н.В. Поггенполь[22], затем – князь М.И. Долгорукий[23]. Фигура последнего воистину удивительна: он часто фигурирует в полицейских донесениях – из-за своих скандальных, выставляемых на показ публике, близких отношений с одной пизанской «веселой вдовой» – Лауреттой Паррой[24] (в будущем она выйдет вторично замуж, за Джузеппе Монтанелли, а ее сын погибнет под Монтанарой[25]).

Думается, что если кто из российских дипломатов и вошел в сношения с подпольными организациями, то это был барон Ган – в самом деле, его скоротечное пребывание во Флоренции и быстрый перевод в Рим в 1817 г., мог бы быть объяснен именно этим.

Как бы там не было, пребывание во Флоренции и Сверчкова[26], и Долгорукова, закончилось драматически – их преждевременной кончиной вдали от родины, так же, как и коллег-предшественников, Хитрово и Корсакова. В целом можно сказать, что такая печальная участь ожидала многих слабогрудых россиян, втуне надевшихся на поправку здоровья в тосканском климате.

Несмотря на преимущественно антиавстрийский курс русской дипломатии в Тоскане и на ее развитые контакты с либеральной флорентийской интеллигенцией, здесь, в то самое время, когда в Пьемонте и Кампании вспыхнули в 1820-1821 гг. революционные движения, ничего существенного не произошло. При этом, хотя Великое герцогство и не обязано было участвовать в рамках Священного Союза в подавлении «гидры революции», оно – согласно дипломатическим договоренностям – должно было беспрепятственно пропускать воинские контингенты, направлявшиеся на «поддержание порядка». В целом, однако, Тоскана продолжала традиции просвещенного монархического правления, заложенные еще коренными Медичи и продолженные пришлыми Лотарингами, и предоставила убежище ряду политических беженцев из Неаполя и других неспокойных регионов Италии.

Отношение же российского правительства к европейскому либерализму той эпохи было крайне неоднозначным: в течении определенного периода оно явно заигрывало с некоторыми вольнолюбцами, в т.ч. и в Тоскане. Однако к концу царствования Александра I, уже после конгрессов Священного Союза в 1820-1821 гг. в Троппау и в Лайбахе (Любляне), подобной неоднозначности не существовало – по крайней мере, по отношению к Западной Европе. Так в одно циркулярное послание МИДа от 10 мая 1821 г. к дружественными правительствам, включая тосканское, Нессельроде включил резкую реакционную филиппику, заявляя, что Александр I будет решительно следовать строгим принципам касательно государств, «попускающих преступные революции». Особенным образом обличались неаполитанские, «необыкновенно опасные», события, способные «поджечь всю Италию» через деятельность подпольных «сект». Нессельроде, подтвердив, что Россия есть опора Австрии, обещал, в случае необходимости, военную поддержку всем союзникам. Досталось в письме и определенным кругам в Пьемонте, которые «поощряют бунт на остальной части полуострова». В конце послания, напомнив о решающей роли русской армии в спасении европейских престолов и о ее готовности вновь выступить в спасительный поход, министр разъяснил, что таковые военные действия «никоим образом не будут направлены ни на расширение могущества России, ни на пересмотр территориальных владений европейских государств, установленных трактатами после 1814 г.»[27]. Однако к концу текста, почти целиком построенного на призывах к соблюдению принципов легитимности в духе Венского конгресса, возникает мотив, малоприятный для венского кабинета. Нессельроде дает понять, что, если идти в Западную Европу без особых причин Россия не предполагает, то идти на Восток, против Оттоманской империи, она готова. Тут и возникал вопрос, который всегда был камнем преткновения между Петербургом и Веной – вопрос турецкий.

Фоссомброни был достаточно информирован о возникшей напряженности в русско-турецких отношениях: почти одновременно с циркулярным посланием российского МИДа на его стол поступила подробная депеша, составленная 13 мая 1821 г. в Одессе тосканским консулом Де Томом[28] [De Thom]. В ней консул, по следам январского восстания, поднятого в Молдавии А. Ипсиланти, подробно рассказывал о том, что в княжествах Молдавии и Валахии давно бродит «революция», и что ее участники не имеют препятствий в получении российских паспортов и «гостеприимного убежища». Депеша из Одессы выявляет двусмысленность тогдашней политики царя: на Западе он себя провозглашает непоколебимым защитником легитимности против всяческих революционеров, а на Востоке помогает греческим повстанцам в их борьбе против «легитимного» турецкого султана. В действительности же, Александр следовал логике своего императорского положения: интуиция подсказывала ему, что греческие патриоты смогут сделать то, что не сумела российская армия и флот – сокрушить оттоманов и открыть вожделенный путь к Проливам. Пусть в первый момент российское правительство и повело себя сдержанно в ответ на очередную резню греков со стороны турок, однако ему хорошо было известно настроение в армии, готовой немедля выступить на защиту единоверных эллинов.

Александр поручает своему посланнику в Константинополе барону Г.А. Строганову получить разъяснения от Оттоманской Порты, которая ввела войска в дунайские княжества и ущемила черноморскую торговлю России. В таковых разъяснениях было отказано, и посланник, не желавший следовать проавстрийской линии на примирение с Турцией, покинул ее столицу. Демарш посланника всех встревожил, но из австрийского посольства во Флоренцию пришло успокоительное письмо о том, что тут не было «ничего, кроме приостановки дипломатических отношений»[29]. Со своей стороны, несколько наивно, но и осведомленно, Де Том сообщал из Одессы: «Только мудрость и умеренность России, вкупе с демаршами союзников, сможет удовлетворить чаяния политиков и народов»[30].

Министерство иностранных дел Тосканы пыталось собрать всю доступную информацию о восточном кризисе также и при официальной встрече со Штакельбергом, российским посланником при неаполитанских Бурбонах, который был во Флоренции проездом. В одном анонимном документе той поры сообщалось: «несмотря на отбытие российского посланника из Константинополя, не думаю, что петербургский кабинет в ближайшее время разрушит свой унисон с Меттернихом, призывающим к миру»[31]. Неизвестный тосканский «аналитик» предчувствовал правильно: Меттерниху на какое-то время удалось убедить российское правительство отступиться от греческих дел.

Но восточный кризис таки взорвался, чуть позднее, в форме двойной войны – русско-персидской и русско-турецкой. Существует распространенное мнение, что Александр, следуя нажиму Австрии, всячески старался не допустить вооруженного конфликта, хотя изученные нами дипломатические депеши из России той поры наводят на мысль, что Россия всё же деятельно готовилась к войне с Турцией – даже после того, как в 1822 г. Каподистрия с его грекофильским антуражем был отстранен от власти, а Нессельроде решительно восторжествовал в собственной позиции отказать греками в помощи.

Дыхание грядущей войны чувствуется, к примеру, в депеше Нессельроде к Поггенполю от 14 августа 1823 г., где извещается о подготовке императора к поездке по России (Ярославль, Москва, Орел, Могилев, Брест, Тульчин) с намерением дать смотр войскам[32]. Депеша заканчивалась уверениями в крайне миролюбивой политике самодержца… В следующем году Поггенполю было поручено передать тосканским властям два извещения: 1) о производстве в 1824 г. воинского набора, что является лишь «новым шагом во всегда миролюбивой политике императора»; 2) о возобновлении дипломатических отношений с Турцией с сопутствующим пожеланием европейским державам найти способ по урегулированию греческого вопроса.

Когда 19 ноября 1825 г., после продолжительной инспекционной поездки по Крыму и Новороссийскому краю, Александр I скончался в Таганроге, все эти шаги российского правительства закончились логическим исходом: войной. Именно Нессельроде пришлось в письме от 16 августа 1826 г. возвестить о военном конфликте в Персией. Спустя четыре месяца Сверчков отправит к Фоссомброни письмо с официальной просьбой принять в Ливорно два русских корабля, шедших в Средиземноморье с «учебным заданием». Это были «Царь Константин» и «Елена», под командованием барона Деллингсгаузена[33].

Важными представляются послания из Петербурга во Флоренцию в 1827 г., где Нессельроде, формально обращаясь к тосканскому кабинету, в действительности старается заручиться нейтралитетом кабинета венского – в случае русско-турецкого конфликта. Так в депеше к Сверчкову от 27 февраля 1827 г. он делает Вене широкие авансы: «Если Италия станет театром новых революций, Австрия может рассчитывать не только на моральную поддержку, но и на предметное сотрудничество – в той мере, которая будет необходима для обеспечения безопасности своей и этой части Европы»[34].

Нарастание кризиса очевидно в новой просьбе российского дипломата о гостеприимстве, отправленной 13 июля 1827 г. В ней Сверчков сообщает о российском Балтийском флоте под командованием адмирала Сенявина, плывущем с визитом в Англию – часть флота предполагала затем проследовать в Средиземное море. Если в предыдущий раз флорентийцы тянули с ответом, то теперь они ответили быстро и положительно. Новая позиция была связана с изменением роли России в восточных делах: 6 июля 1827 г. в Лондоне был подписан договор между Россией, Францией и Британией – по Санкт-Петербургскому протоколу. В нем существовала и секретная часть, согласно которой Турции, в случая непринятия ею условий трех держав, грозил отзыв послов и морская блокада (во избежание помощи ей из Египта), а далее – вплоть до «крайних мер». 20 октября 1827 г. союзный флот сжег турецкую эскадру при Наварине, а 1 ноября Нессельроде триумфально объявил о взятии Еревана.

Юный граф Борх[35], заменивший скончавшегося в феврале 1828 г. Сверчкова, весь тот год пунктуально составлял для тосканского двора сводки о русско-турецкой кампании – от осады Варны до сдачи этой крепости и проч. Следует отметить, что чаще всего он пересказывал депеши, которые рассылало российское посольство в Вене. Новый поверенный в делах, князь А.М. Горчаков[36], бывший прежде, с 1822 г., секретарем посольства в Лондоне и, с 1827 г., в Риме, и назначенный в Тоскану в самом конце 1828 г. с ревностью продолжил труды своих предшественников по информированию флорентийского кабинета о военных перипетиях на Востоке. При этом нетрудно заметить, что новости, отправляемые им великому герцогу, нередко запаздывали по сравнению с теми, что публиковала флорентийская пресса: это касается и действий под стенами и Силистрии[37], и взятия Шумлы и Адрианополя, о которых оперативно сообщала «Gazzetta di Firenze». В начале октября Горчаков облегченно сообщал о подписанном 14 сентября 1829 г. в Адрианополе мирном договоре, согласно условиям, продиктованным Николаем I. Чуть ранее первый греческий парламент избирает первого президента – Иоанниса Каподистрию, что означает победу прорусского курса в возродившейся Элладе.

Российская империя – на вершине славы, казалось, что еще чуть-чуть – и сам Царьград из турецкого станет русским. Однако всё пойдет иначе, и спустя четверть века тому же Горчакову придется вытаскивать русское правительство из дипломатической пропасти, куда оно угодило после поражения в Крымской войне. Удачные геополитические обстоятельства, существовавшие во время войны 1828-1829 гг., не повторятся вновь: англо-французская элита, хоть и поощрявшая новую Грецию, не желала исчезновения с географической карты Оттоманской Порты и всячески противостояла славянофильским устремлениям к Проливам. С другой стороны и Вена настороженно смотрела на успехи России на Балканах, которые считала своей собственной сферой интересов. Великое мастерство Меттерниха состояло в том, что он, блестяще скрывая эту свою настороженность, эффективным образом устраивал препятствия России на ее балканском пути и удачно интриговал против нее. Тосканскому двору приходилось лишь послушно следовать в фарватере его политики.

Кажущееся монолитным русское самодержавие стало подтачиваться разными силами: в стране зрели либеральные и республиканские тенденции, внешне подавленные тем режимом, что получил название «аракчеевского». Австрийский посланник в Петербурге самонадеянно писал в 1823 г., что в России царит «совершенное спокойствие» и что царь непременно вмешается в республиканские волнения на Пиренейском полуострове и «немедленно потушит там революционный очаг»[38].

Эти проявления его легитимистского восторга еще не успели высохнуть на бумаге, как ему же самому пришлось сообщить о том, что некий аббат Джусти был арестован в Петербурге во время заседания секретного общества под названием «Чумазые угольщики» («Carbonari sporchi»). Из следовательского дела явствовало, что сей Джусти, преподаватель итальянского языка в Гамбурге, на заседании общества присутствовал впервые, тут же попав под арест. К сожалению, нам, несмотря на все предпринятые усилия, не удалось выяснить подробности про аббата Джусти. Но в любом случае, депеша из Петербурга представляет собой огромный интерес, так как недвусмысленно подтверждает связи между итальянскими карбонариями и русскими секретными обществами. Уже давно показано, к примеру, что аббат Морио из романа Толстого «Война и мир» есть не кто иной, как флорентийский аббат Пьяттоли[39]. Историк М.И. Ковальская также рассказала об одном итальянце по фамилии Джильи[40], который будучи преподавателем итальянского языка, вступил к связь с декабристами М.И. Лаппой и Д.А. Искрицким. Джильи вошел в секретную ложу «Хейрут» (иврит: свобода), но когда она в 1822 г. распалась, уехал в Костромскую губернию гувернером к какому-то помещику, где вскоре заболел и умер (в 1824 г.). Известно также, что когда Николай I беседовал с Де Салесом, сардинским посланником в Петербурге, он упомянул лишь об одном «известном факте секретных связей с Италией», при этом царь не мог вспомнить имя. Может быть, что, следуя схожести фамилий Джусти и Джили и совпадению профессии, речь идет об одном и том же человеке, но может быть, и нет. В любом случае, декабристы, вне сомнения, учитывали опыт карбонариев: связь этих подпольных течений нуждается в дальнейшем изучении.

Российская дипломатическая миссия уведомила о смерти Александра I в Таганроге 1 декабря 1825 г., а о присяге на верность Константину – 29 декабря (нов. ст.). Статья, подготовленная тосканским правительством для «Gazzetta di Firenze» имела множество лакун и поправок по отношению к этим текстам. Четыре дня спустя князь Долгорукий, поверенный в делах, получил из МИДа «новые и более точные сведения» касательно «происшествий, случившихся в Петербурге во время подготовки к присяге новому императору». К сожалению, точное содержание депеши Нессельроде неизвестно, так как она не сохранилась, но в Государственном архиве Флоренции содержится одна записка, из которой следует, что «новые сведения», вероятно, представляли собой нечто иное, как сводку новостей, опубликованных в европейской прессе – в Генуе, Милане, Вене, Берлине – и переданных чуть позднее, 31 января 1826 г., и для «Gazzetta di Firenze».

В следующем уведомлении от миссии к князю Нери Корсини, Долгорукий писал об «ужасной конспирации, вскрытой 14 декабря», присовокупив также номер «Journal de St. Pétersburg», где сообщалось о провале выступления Южного общества, ведомого подполковником С.И. Муравьевым-Апостолом. Поверенный в делах подчеркивал, что выступление на Юге было подавлено в зародыше, не имея никакой возможности на успех, что в России вновь восстановлен порядок, а «в обеих столицы Империи царит глубочайшее спокойствие». В заключение он просит вернуть ему посланное ранее коммюнике.

Несколько дней спустя, 4 марта 1826 г., князь Долгорукий высылает новый выпуск «Journal de St. Pétersburg» с отчетом о дознаниях, проведенных по делу восстания 14 декабря. Наконец, 21 июля 1826 г. он отправляет окончательный рапорт следовательской комиссии, который был представлен и императору Николаю I. Князь Долгорукий выражает уверенность, что дон Нери Корсини, вне сомнения, сочтет чтение «такого важного документа» весьма интересным и опять просит его вернуть – после того, как рапорт будет показан также и великому герцогу. Остается, правда, неясным, почему рапорт по делу декабристов и до ныне присутствует в Дворцовом реестре (catalogo della Palatina) Национальной библиотеки Флоренции – возможно, правительство получило его второй экземпляр по какому-то другому каналу.

Прошло несколько времени, и поверенный в делах Сверчков вновь был вынужден сесть за составление коммюнике: 25 июля 1827 г. он извещает о результатах следственной комиссии по делам польских инсургентов, учрежденной наместником в Царстве Польском Константином Павловичем. Сверчков просит опубликовать тексты комиссии в «Gazzetta di Firenze» согласно желанию Николая I, на что получает уже на следующий день молниеносное согласие от тосканских властей.

В следующие два года никаких других извещений о нарастании недовольства российским правлением в Польше от императорской миссии не поступало. Почти все депеши касались новостей по углублению восточного кризиса – невнимание к европейским делам даже можно оправдать. И появление такого динамичного и внимательного дипломата, как Горчаков, не изменило характера интересов, фокусировавшихся почти исключительно на Восточной Средиземноморье.

С началом нового, и знаменательного для польских дел, 1830 года обращают на себя внимание настойчивые попытки Горчакова добиться аудиенции у великого герцога, который явно от нее уклонялся. Нельзя исключить, что российское правительство зондировало почву относительно грядущей интервенции Франции в Алжире, пытаясь установить позицию Тосканы – и скорей всего, Австрии – по этому вопросу. В самом деле, вскоре, 19 июня 1830 г. во Флоренцию из Генуи приходят депеши о французской экспедиции в Алжир. 14 июля 1830 г. Горчаков извещает, что новый посланник в Папском государстве, князь Гагарин, сменивший скончавшегося Италинского, пожелал провести свой отпуск во Флоренции.

Естественно, российскую дипломатию волновало не само вторжение Франции в Африке, а растущее раздражение в Париже политикой Карла Х, последнего из Бурбонов на французском троне. В самом деле, там вспыхивает восстание, названное Июльской революцией и приведшее к власти Луи-Филиппа, герцога Орлеанского, ныне «короля-гражданина». Новый монарх имеет и разные внешнеполитические планы, касающиеся итальянских государств, Польши, Бельгии (в последней стране тоже вспыхивает революция, приведшая к провозглашению независимости).

Перед Николаем I встает проблема признания нового короля, и он делает это самым последним из вождей великих держав: 11 сентября 1830 г. Империя назначает своего посла в Париже – графа К.-А. Поццо ди Борго, корсиканца на российской службе, заклятого врага своего же земляка, Наполеона. Однако понадобится еще некоторое время до окончательного признания короля, а специальная аудиенция Горчакова у Фоссомброни посвящается «детальному обсуждению этого важного определения»[41].

В середине ноября приходят новости о новых беспорядках – конкретно они не указываются, но весьма вероятно, что речь идет о нападении на варшавскую резиденцию Константина и о его бегстве: тосканское правительство намерено «внимательно следить за интригами»[42]. «Внимательно следит» и Горчаков – именно в те дни он добивается от тосканского правительства репатриации российского подданного Томашевского, поляка родом, обличенного в «неспокойном характере». В самой Варшаве, хотя Константин бежал оттуда 21 ноября, временное правительство формируется лишь к 3 декабря. Вместо того, чтобы сразу же потребовать независимость, оно выдвигает нелепое требование о возобновлении польского королевства в границах до разделения 1772 г., явно идя на поводу у горстки магнатов, в ущерб интересам миллионов украинских и белорусских крестьян. Царь, естественно, отказывается это делать, и лишь тогда, 25 января 1831 г., Сейм решается на провозглашение независимости. В депеше от 23 декабря в ясных выражениях очерчивается характер польского восстания: «вне армии, учебных заведений и шляхты, в среде основной массы населения мотивы этого бунта чужды, а правительство, пытаясь вооружить крестьян, настраивает против себе помещиков»[43]. Точнее сказать трудно… Что касается военной расстановки, то царское правительство имело до 250 тыс. солдат, а польское – около 80 тыс. На стороне поляков, правда, было общественное мнение Франции и Англии, правительство которых при этом ограничивалось лишь платонической любовью к Варшаве. Было очевидно скорое поражение инсургентов, при неуспехе трансформации восстания в революционную войну.

Тем временем Горчаков, верный слуга своего правительства, старался повлиять на общественное мнение в Тоскане, обращаясь с просьбой – и получая «добро» – на публикацию в «Gazzetta di Firenze» полных официальных российских разъяснений. В апреле 1831 г. Горчаков информирует, что царские войска перешли Буг. В депеше Татищева от 26 апреля упоминаются боевые генералы – Кайсаров и Давыдов, отличившиеся во время войны 1812 г. Из нее и из последующих коммюнике видно, как царское правительство силой устанавливает свое господство на польской территории.

Наконец Горчаков извещает Фоссомброни – в двух записках без даты, но запротоколированных 8 сентября 1831 г. – о падении восставшей Варшавы, после трехдневной осады с бомбардировкой[44]. Другие очаги сопротивления инсургентов были подавлены за несколько недель – всемерную поддержку царским войскам в этой печальной войне оказывала Пруссия. Так закончилось очередное польское восстание: Николай I воспользовался победой, дабы максимально урезать автономию «русской Польши», становившейся органичной (но не спокойной) частью Империи.

Найденный нами документ в Государственном архиве Флоренции подводит итоги: «Его Величество Император будет носить титул Короля Польши, но как таковой более не будет короноваться в Варшаве. Исполнительная власть будет принадлежать Наместнику Царства, к которому в подчинение вводятся три министра, иначе президента комиссий 1) финансов; 2) внутренних дел, включая религиозные культы и образование; 3) юстиции»[45].

Обширная власть вместе с титулом князя Варшавского и постом наместника была вручена графу Паскевичу. Особое польское войско и Сейм были упразднены, началась широкая политика русификации, приведшая к новому патриотическому взрыву спустя 30 лет… Суровое подавление восстания 1830-1831 гг. вызвало резкую реакцию в либеральной Европе, осудившей великодержавную и русификаторскую политику Николая I. В Европе также опасались, что Россия начнет вмешиваться – в духе Священного Союза – в дела западных стран, например, в случае бельгийского восстания и получения независимости Бельгии. Петербургу становилось ясно, что без поддержки других консервативных кабинетов – Вены и Берлина – ему не удастся успешно действовать на международной арене. И в дальнейшем польская проблема висела тяжким грузом на внешней политике России.

Не прекращались и неурядицы в Восточном Средиземноморье. В 1832-1833 гг. вспыхнул первый «египетский кризис»: Мохаммед Али, египетский паша, решил отвоевать независимость от Оттоманской Порты, чему противился Лондон, не желавший ослабления турок. За кризисом внимательно следили и Горчаков, и тосканский двор. Интересно отметить, что если прежде все пожелания русского поверенного в делах относительно публикаций в официальной тосканской прессе принимались положительно и незамедлительно, то на сей раз во Флоренции стали утверждать, что нужна объективность «без элементов полемики в отношении иностранных правительств». Значит, теперь ради публикаций Горчакову следовало убирать из российских коммюнике всю полемику!

4. Закат двусторонней дипломатии

В 1833 г. Горчаков был отозван. Его преемники по Тоскане практически отсутствовали – в плане дипломатическом. Как и Кокошкин, так и Потемкин[46] имели параллельные должности в Риме и предпочитали жить там, совершенно игнорируя возможное развитие отношений между Империей и Великим герцогством.

Пребывание во Флоренции малоинициативного Бутенева[47], оставшегося тут до конца Крымской войны, ознаменовалось-таки заключением торговых соглашений между Тосканой и Россией.

Вероятно, деятельность его преемника Киселева, прежде бывшего на посту посла России в Париже, имела более интересные аспекты, однако, к сожалению, Государственный архив во Флоренции не сохранил на его счет документов и здесь необходим дополнительный поиск в Российском архиве внешней политики Империи.

От редактора: Николай Дмитриевич Киселев  (1800-1869) стал последним посланником Российской империи в Великом герцогстве Тосканском, пребывая здесь с июня 1855 по май 1859 г. Он был переведен сюда из Парижа, где в период дипломатической подготовки Крымской войны не сумел разобраться в истинных намерениях французского правительства, поддерживая уверенность Николая I в благожелательном отношении Франции и в невозможности франко-английского союза против России.

Его миссия в Тоскане закончилась, когда Леопольд II отрекся от престола (в апреле 1859 г.) в пользу сына Фердинанда, но тот на великогерцогский престол уже на взошел. Под давлением короля-объединителя Виктора-Эмманиуила II Савойского во Флоренции сформировалось Временное правительство, которое в 1860 г., согласно проведенному плебисциту, ввело Тоскану в состав объединенной Италии. Великое герцогство Тосканское, таким образом, исчезло с политической карты Европы.

Киселев, впрочем, вернулся во Флоренцию, но не как посланник в Великое герцогство, а посол в Итальянском королевстве, в тот краткий момент, когда его столицей стал город на Арно (в 1866-1871 гг.).

[8] Эти первичные контакты участились в правление Екатерины II – ради, в первую очередь, базирования российского флота в Ливорно. При Екатерине среди российских дипломатов в Тоскане значатся: в 1788- 1789 гг. с миссией – Иван Александрович Заборовский (1735-1817); в 1791-1794 гг. – поверенный в делах Дмитрий Моцениго (Мочениго) († 1794); в 1794-1801 гг. – поверенный в делах, с 1799 г. посланник Георгий Дмитриевич Моцениго (1764-1839). В целом многие и полезные сведения о российской дипломатии даны в: Зонова Т.В. Россия и Италия: история дипломатических отношений. М., 1998 (Тоскане уделено мало внимания – из-за незначительности связей с ней). 

[20] Алексей Васильевич Сверчков (1788 – Флоренция 1828), в 1815-1816 гг. – поверенный в делах в Португалии, с 1818 г. – поверенный в делах в Тоскане, в 1822-1828 гг. поверенный в делах в Лукке. 

[46] Кокошкин Николай Александрович (1791-1873) – поверенный в делах в Тоскане с 7 ноября 1833 г. по 1 января 1836 г.; Иван Алексеевич Потемкин (1780-1849) – посланник с 16 марта 1837 г. по 27 апреля 1843 г. 

[47] Аполлинарий Петрович Бутенев (1787–1866) – посланник в Тоскане с 27 апреля 1843 г. по 24 мая 1855 г. 

РУССКИЕ ЛЮДИ В ТОСКАНЕ

Опубликовано: Р. Ризалити, "Русская Тоскана", пер. и ред. М.Г. Талалая. СПб., Алетейя, 2012. С. 32-38.

1. Первые путешественники

Люди с земель будущей России, в особенности из ее южных частей (Причерноморья), появились в Тоскане еще в эпоху коммун. Это были либо безымянные паломники, посещавшие святые места, либо рабы, купленные в генуэзских колониях на Черном море и потом проданные на средиземноморских рынках.

Более широкие контакты Московии с Тосканой связаны со знаменитым Униональным Собором, проходившем в Италии с 1438 гг. Русское посольство, возглавленное митрополитом Исидором (греческого происхождения), было тогда весьма представительным и насчитывало почти 200 человек, из которых четверо оставили описания путешествия – это есть вообще самые первые русские описания Западной Европы. Самое значительное из них, «Хождение на Флорентийский собор» принадлежит перу некоего автора из свиты Авраамия Суздальского – епископа, подписавшего церковную унию с католичеством, но впоследствии отказавшегося от собственной подписи[1].

В «Хождении…» сообщается, что «Флоренза» – «великий город» на реке Арно, над которой – каменный мост, «вельми широк, а с обеих сторон палаты». Рассказывается о городских зданиях, в том числе кафедральном храме Санта Мария дель Фьоре. Во Флоренции русские познакомились с мистерией «Благовещение»: «Это прекрасное зрелище и действие»[2].

Великий художник Беноццо Гоццоли, написавший в память Флорентийского Собора фреску «Поклонение волхвов» в капелле палаццо Медичи Риккарди, включил, как предполагают, в число своих персонажей и участников делегации Восточной Церкви, в том числе митрополита Исидора, позднее произведенного – после того как Москва отринула унию и вынудила Исидора бежать – папой римским в кардиналы[3].

Любопытно, что самая интересная страница в истории начальных культурных контактов России и Тосканы связана не с русским человеком и не с итальянцем. Речь идет о преподобном Максиме Греке, греческом гуманисте Михаиле Триволисе. Приехав в Италию ради образования, он, временно принимая католичество, становится насельником доминиканского монастыря Сан Марко во Флоренции, во времена его знаменитого аббата Савонаролы. Вернувшись в Грецию и став монахом афонского Ватопедского монастыря, Максим-Михаил был призван в Москву ради переводов богослужебных тектов и прославился как духовный писатель.

В XVII в. Тоскану кратковременно посетил ряд дипломатов[4], но в XVIII в., в период дворцовых переводов, русские почти не приезжают в Италию[5]. Только в правление Екатерины II, эпоху триумфа Просвещения, вновь начинаются продолжительные поездки по Апеннинскому полуострову, которые в Европе – в первую очередь, в Англии и Германии – получают название «Гран-Тур». Они представляли собой образовательные путешествия молодых представителей элиты, приобщавшихся к грандиозному наследию античной и ренессансной культуры Италии.

В ту же эпоху появляются описания путешествий русских людей в Тоскану, из которых назовем два наиболее важных – влиятельного масона В.Н. Зиновьева (он же президент Медицинской коллегии, тайный советник, сенатор) и знаменитого комедиографа Д.И. Фонвизина[6]. Согласно Зиновьеву, тосканцы среди итальянцев – тоже, что саксонцы среди немцев, так как они принадлежат к более высокой культуре, а люди, даже крестьяне, тут одеваются лучше[7]. Язвительный Фонвизин, изложив – с восхищением – в своих письмах впечатления о памятниках Флоренции, осудил ряд местных пороков (вымогательство, фривольность, скупость)[8].

Тогда же Тоскану посещает композитор Максим Березовский, учившийся в Болонье, в Музыкальной академии падре Мартини.

2. После Наполеоновских войн

Присутствие дипломатов и становление русской колонии способствовало привлечению сюда многих литераторов и художников из России.

Так, в 1816 г. сюда впервые приехал, по рекомендательному письму к поверенному в делах генералу Н.Ф. Хитрово, Орест Кипренский. Благоприятное стечение обстоятельств помогло ему создать в Тоскане серию портретов участников Отечественной войны 1812 г. В галерее Уффици и в наши дни можно увидеть автопортрет Кипренского. Во время своего второго пребывания в Италии художник обосновался в Риме: здесь он принял католичество, здесь закончился его жизненный путь[9].

Благодаря меценатству Демидовых и, в частности, Анатолия, самого деятельного из них, в Тоскане сформировался круг художников и артистов. Из их числа прежде всего следует назвать Карла Брюллова: именно согласно щедрому договору с Анатолием Демидовым он создал свой шедевр «Последний день Помпей». Ученик Брюллова М.И. Железнов в своих воспоминаниях о Флоренции сообщает и о скульпторе Лоренцо Бартолини, почитателе таланта Брюллова и приятеле А. Демидова: с последним он сблизился неслучайно – скульптор, получивший образование в школе Давида в Париже, являлся бонапартистом, а Анатолий, женатый на принцессе Матильде, племяннице Наполеона, по существу создал Наполеоновский музей на Эльбе.

В начале 1830-х гг. во Флоренции появляется тогда еще начинающий литератор граф А.К. Толстой. Он оставил нам дневник, еще полный наивности, но уже достаточно «зрелый», судя по суждениям о городе и горожанах. Флорентийцев он упоминает почти анонимно, обозначая только начальные буквы их фамилий, однако, например, когда он ставит «С.», легко догадаться, что речь идет о графе Луиджи Серристори, который тогда только что вернулся на родину из России. Первая встреча с Италией наложит затем отпечаток на всю жизнь писателя. В дальнейшем его свяжет большая дружба с флорентийским интеллектуалом Анджело де Губернатисом и его русской женой Софьей Безобразовой и тесное сотрудничество с «Rivista Europea» («Европейское обозрение»).

В те же, 30-е гг., во Флоренцию, в стиле Гран-Тур, приезжают двое необычных русских юношей. Первым был юный граф Григорий Шувалов. Именно здесь созрели его либеральные идеи – под влиянием Джованни Ла Чечилии, лекции которого по философии он слушал. После долгого пребывания в Италии Шувалов становится католиком и даже монахом-варнавитом в священническом сане. Он умер в Париже, но прах его был перевезен в Болонью[10].

Другим интересным юношей, посетившим Тоскану, был литератор А.И. Тургенев, брат декабриста. Он оставил незабываемые страницы о своем пребывании во Флоренции, при первом виде которой – опять-таки в духе Гран-Тур – вспоминает стихи английского поэта Роджерса из его поэмы «Италия»: «Из всех красивых городов земли / нет равного Флоренции прекрасной». Тургенев навещает русских флорентийцев – князя Горчакова, графа Вильегорского, графа Орлова, возобновляет знакомство с московской красавицей Квашинской, гуляет с англичанами «по брегам Арно».

Флоренцией, по пути в Рим, восхитился и Гоголь…

В конце 30-х гг., на заре «прекрасного десятилетия» тут побывал Н.В. Станкевич, знаменитый тем, что собрал вокруг себя группу выдающихся людей – Белинского, Бакунина, Грановского. Посетив Милан и Рим, он преждевременно скончался в пьемонтском селении Нови-Лигуре. Затем в Тоскану приезжает Н.П. Огарев, тогда еще неизвестный никому молодой поэт, впоследствии – один из представителей русского радикализма, закончивший свои дни далеко от родины. Во Флоренции он сочиняет стихи в духе певца мировой скорби – на немецком языке. Его друг и соратник по борьбе А.И. Герцен проехал через Тоскану в 1847 г., в начале своего продолжительного изгнания.

Из других именитых путешественников той поры назовем художника Александра Иванова и критика Аполлона Григорьева. Оба они способствовали ознакомлению широкой русской общественности с флорентийскими галереями и с их огромными коллекциями.

3. От Крымской до Холодной войны

После окончания царствования Николая I, неудачной для России Крымской войны, но и – последовавшей за ней эпохой реформ Александра II, на Запад устремляется интеллигенция.

Это время бурных метаморфоз для Флоренции: город отказывается от своего столичного положения – пусть столицы малого государства, Тосканского Великого герцогства – ради патриотического движения к объединенной Италии. На шесть лет она неожиданно и несколько в эфемерной форме становится столицей нового объединенного королевства, ждавшего, когда откроются врата Рима. С падением же папского Рима город на Арно окончательно лишается своего столичного политического статуса, оставаясь в глазах просвещенных европейцев столицей культуры, «колыбелью» европейского Ренессанса.

В начале 1857 г. во Флоренцию приезжает Н.А. Некрасов. Из его писем следует, что он был свидетелем внезапной кончины тут супруги жены профессора-итальяниста П.Н. Кудрявцева[11].

Лев Толстой был в Италии дважды – в 1857 г. (но тогда во Флоренцию он не заезжал), и сразу после воссоединения страны – в 1860 г. Известно, что ему не понравились главные итальянские города – за исключением Флоренции – потому что они слишком красивы! Если в Венеции, Риме, Неаполе ему претило «неизменно одинаковое величие и изящество, а для меня такая пошлость, что мне тошно думать о них», то тосканскую столицу он воспринял как город скромной жизни, простой и патриархальный. Именно во Флоренции во время обеда у князя Н. Долгорукого писатель познакомился с князем С. Волконским и с одним из братьев Поджо, декабристов итальянского происхождения, о которых Ф. Вентури написал замечательную книгу[12].

Не менее примечательны впечатления о Тоскане другого великого русского писателя – Федора Достоевского. Его пребывание тут, и работа над романом «Идиот» – дом, где жили Достоевские на площади Питти отмечен мемориальной доской – легко реконструируется по воспоминаниям жены писателя, Анны Сниткиной, и по его письмам к друзьям – Майкову и Страхову[13].

Продолжал развиваться феномен и «русских флорентийцев» – более-менее оседлых подданных империи, полюбивших берега Арно. После того, как их покинул разочаровавшийся в ходе Рисорджименто Анатолий Демидов, перебравшийся в Париж, место «предводителя» русской Флоренции заняла Великая княгиня Мария Николаевна. Она поселилась в Тоскане в 1863 г., обосновавшись на пригородной вилле Кварто, купленной – и тут видна преемственность – у того же Анатолия Демидова. Хотя дочь покойного императора вела уединенный образ жизни, несомненно, что ее положение, образование, и даже публичные должности – она была президентом Академии Художеств – не могли не вовлекать ее в разного рода культурные инициативы. Самой известной из них стало построение православного храма, у истоков которого она стояла, вместе со своим духовником протоиереем Михаилом Орловым[14]. Известно также, что с с помощью художника и коллекционера Карла Лифара она стала деятельно приобретать произведения искусства для украшения своей новой тосканской резиденции. В тот период, когда Флоренция временно была королевской столицей, и тут жила дочь императора, Россия учредила в городе полагавшееся по статусу посольство, возглавленное персоной, которая уже отлично знала Тоскану – Н.Д. Киселевым, бывшим посланником при последнем великом герцоге с 1855 по 1859 г.[15] Более того, русский посол был женат на красавице-итальянке – вдове римлянина графа Торлония, урожденной княжне Франческе Русполи. Киселев вел себя в Италии по-барски: держал лучшего повара, собирал тонкие вина. Флорентийский журналист Уго Пеши колоритно описал гастрономические привычки посла, сообщив также, что Киселев сначала обитал в отеле «Нью-Йорк», а потом переехал в особняк на виа Гибеллина, где и скончался 26 ноября 1869 г., оставив после коллекцию в тысячи лучших французских, португальских и прочих вин[16]. Тот же автор описывает рафинированную жизнь в «столичной» Флоренции других российских дипломатов: это Николай Остен-Сакена, Феликс Мейендорф, Карл Икскуль фон Гильденбандт Икскюль[17].

Однако берега Арно видели присутствие тут не только официальной, консервативной России, любительницы западной цивилизации.

Флоренция той поры приютила многие «горячие головы» – европейских революционеров, в т.ч. русских. Об отношениях Герцена и Огарева с итальянскими патриотами немало написано в шедевре мемуарной литературы – книге «Былое и думы». Менее известно, что во Флоренции старшая дочь Герцена, Наталья (1844-1936) встречалась с Гарибальди – и отец поздравил ее с этой встречей. Во Флоренции пребывал и старший сын Герцена, Александр. Будучи ученым-дарвинистом, он отстаивал свои убеждения в спорах с именитыми Рафаэлле Ламбрускини и Никколо Томазео. Тем не менее в 1877 г. А.А. Герцену удалось получить кафедру в Высшем институте, на базе которого потом образовался Флорентийский университет. Однако в 1881 г., вероятно, чувствуя недоброжелательство со стороны местной профессуры, он перешел в университет Лозанны, где и жил до конца жизни, завершившейся в 1906 г.

Самую «горячую» голову имел, несомненно, Михаил Бакунин, который приехал сюда вместе со своей неразлучной женой полькой Антонией. Лев Мечников, участник похода «Тысячи» Гарибальди, оставил живую сатирическую зарисовку приемов, которые Бакунины устраивали во Флоренции каждый вторник[18]. Одним из важных последствий пребывания тут Бакунина стала его дружба с молодым итальянским ученым – Анджело де Губернатисом. Юноша даже отказывается временно от кафедры, дабы следовать учению Бакунина. Со своей стороны вождь анархизма старается еще сильнее привязать к себе ученика, поощряя его женитьбу на дальней родственнице Софье Безобразовой, пребывавшей тогда во Флоренции. Женитьба, наоборот, сделала Анджело более благоразумным и побудила вернуться к обучению в университете. Благодаря русской жене, умной и волевой, он стал играть весьма важную роль в развитии культурных связей между Италией и Россией во второй половине XIX в. Этому способствовал руководимый им журнал «Rivista Europea», издававшийся во Флоренции. Ему также принадлежит издание биографического словаря современных писателей. В Национальной библиотеке во Флоренции хранится обширная переписка де Губернатиса с сотнями писателей и поэтами разных стран мира. В числе его корреспондентов важное место занимают русские художники, писатели, ученые, политики.

Среди лиц, побывавших в Тоскане на рубеже XIX-XX вв., упомянем историков А.Н. Веселовского[19], И.В. Лучицкого и И.М. Гревса, который, между прочим, написал книгу «Тургенев и Италия».

В начале ХХ в. Флоренцию посетили В.Я. Брюсов (1902), назвавший ее «городом летучих мышей», и А.А. Блок (1902 и 1909), не простивший флорентийцам изгнания Данте, но и вдохновенно писавший: «Флоренция, ты ирис нежный…»[20].

Весьма проницательны с религиозной точки зрения заметки В.В. Розанова.

Конечно, после установления Советской власти в России и власти Муссолини в Италии всякого рода свободные путешествия прекратились.

Визиты в Тоскану возобновились после Второй мировой войны, несмотря на то, что в условиях Холодной войны они были дозированы и жестко контролировались. Немаловажные и точные суждения высказали В.Г. Лидин и Виктор Некрасов. К последующим десятилетиям относятся воспоминания о Флоренции писателей К. Паустовского и В. Шкловского, журналистов В. Ардатовского, И. Георгиева, Л. Жданова, Н. Прожогина, художника А. Шмаринова. Целой эпопеей стало пребывание тут режиссера Андрея Тарковского, сначала – с советским паспортом, затем – его лишенного.

И в самые последние времена, когда пал Железный занавес, путешественники из России с новым вдохновением осваивают тосканский край, пишут картины, песни, книги, ставят фильмы. Наш друг Нелли Комолова опубликовала, под псевдонимом Н. Лопухина, посвященный Тоскане цикл своих стихов (см. ниже ее некролог).

Русским во Флоренции была посвящена в 2000 г. примечательная выставка в Палаццо Строцци фотографа Массимо Агуса, с комментариями Л. Тонини и М. Талалая. Помимо ряда, уже упомянутых, личностей на ней были представлены сюжеты о Лидии Бобринской, Марии Олсуфьевой, Нине Харкевич, Иосифе Бродском, Владимире Цвейбахе.