«Не следует упускать такого богатства»

(из книги "Русская Сицилия", 2-е изд. / под ред. М. Г. Талалая. М.: Старая Басманная, 2013. С. 225-244)

Сицилия, одна из жемчужин итальянского Средиземноморья, издавна привлекала путешественников, среди которых помимо просто туристов было немало «научных туристов» – ученых. Естествоиспытатели-зоологи особенно часто были гостями города Мессины, расположенного полукругом вдоль залива, в виду калабрийского берега и окруженного невысокими, но весьма живописными горами. Своеобразие ветров, течений и общие гидрологические особенности этого пролива, отделяющего Сицилию от Калабрии, издавна создавали уникальную возможности для сбора там представителей морской фауны, прежде всего пелагических беспозвоночных и низших хордовых, разнообразием которых славится Средиземное море[1]. Как писал об этом наш знаменитый зоолог-эмбриолог А.О. Ковалевский:

Не следует упускать такого богатства, как Мессина. Такого изобилия Coelenterat и прозрачной икры моллюсков, как здесь, я нигде не найду <…>. Сегодня вечером погода великолепная, и я рассчитываю завтра на богатый улов[2].

Одним из первых эту особенность Мессинского побережья заметил еще во второй половине XVIII в. известный итальянский естествоиспытатель и один из первых экспериментальных биологов Л. Спалланцани, изучавший там в 1788 г. пелагическую фауну. С тех пор это место на северо-восточном побережье Сицилии стало надолго излюбленным для естествоиспытателей, интересующихся жизнью морских, прежде всего беспозвоночных, животных.

Вот как вспоминал Мессину один из русских зоологов С.С. Чахотин, проведший там несколько лет в начале XX в. и чудом спасшийся во время катастрофического мессинского землетрясения 1908 г.:

Любовь к научным исследованиям забросила меня в Мессину – этот далекий, чудно расположенный уголок юга Европы. Здесь всё своеобразно, и говорит вам о том, что вы далеко от современной жизни с ее внешней культурой, с ее тонущими в облаках дыма и пыли городами, с залитыми электрическим светом улицами и громыхающими по ним вагонами трамвая, с светящейся, бегущей толпой. <…> Нет, здесь всё застыло; гордо тянутся к темно-синему небу на площадях пальмы, острыми колючками вырезываются на его фоне кактусы. <…> Медленно и степенно шагают попарно разодетые в смешные пестрые формы блюстители порядка – карабинеры <…>. Где-нибудь возле траттории дребезжит шарманка и поет сочным, звучным голосом смуглая девочка огненные мелодичные песни Юга[3].

Среди «научных туристов» на Сицилии, число которых заметно возрастало с течением XIX в., преобладали сначала немецкие ученые-зоологи. Прежде всего, надо вспомнить И. Мюллера, К. Фогта, Э. Геккеля, О. и Р. Гертвигов и их учеников. Как шутили итальянцы – в середине XIX в. Мессина стала Меккой для немецких профессоров. Однако, никаких специальных условий – научных станций, лабораторий, оборудования для полевых биологических исследований в Мессине, как и вообще на побережьях Средиземного моря тогда не существовало. Ученым приходилось везти все необходимые инструменты и приспособления с собой и, устроившись в гостинице или на частной квартире, на свой страх и риск отправляться с рыбаками на сбор материала. Собранные в море или даже купленные на рынке животные потом изучались на месте, сохраняемые живыми в разнокалиберных стеклянных банках, и (или) исследовались под сравнительно примитивным микроскопом. В основном же в зафиксированном виде материал увозился для серьезного исследования порой за тысячи километров – в университеты Германии, Англии, России.

Первым эту традицию «научного туризма» попытался нарушить ученик знаменитого немецкого профессора-зоолога Э. Геккеля, приват-доцент, а впоследствии профессор Антон Дорн (1840–1909), приехавший на Сицилию осенью 1868 г. из Йенского университета и организовавший в Мессине временную морскую лабораторию. Для этой лаборатории из Глазго специально был доставлен большой аквариум с системой циркуляции воды[4]. Испытав на себе трудности экспедиционной работы при постоянном недостатке необходимого оборудования, литературы, при незнакомстве с местными условиями, Дорн задумался над необходимостью организации постоянных (стационарных) исследований в природе[5]. Тогда, в Мессине, Дорн работал приватно в одной из комнат палаццо Витале и вместе со своим коллегой по Йенскому университету, молодым русским зоологом Н.Н. Микулухо-Маклаем они активно занимались изучением биологии и морфологии морских обитателей.

Николай Николаевич Миклухо-Маклай (1846–1888)[6] – тогда еще только начинающий зоолог (он был на 6 лет моложе Дорна) интересовался, прежде всего, фауной морских губок и морфологией мозга примитивных рыб. Дорн в это время разрабатывал вопросы жизненного цикла некоторых ракообразных. Все эти исследования требовали длительных наблюдений живых объектов, как в природе, так и в лабораторных условиях и установленный в палаццо аквариум оказался очень кстати. Понимая выгоды работы в оснащенной лаборатории, друзья стали обсуждать возможность организации постоянной биологической станции для исследования жизни обитателей моря[7]. Встреча Дорна и Миклухо-Маклая в Мессине имела для первого и другое следствие, поскольку Миклухо-Маклай ввел Дорна в русско-польское семейство Егора Ивановича Барановского. По некоторым источникам Барановский, вместе со своим родным братом Андреем[8], представлял на Сицилии Русскую судоходную компанию[9]. На дочери Егора Ивановича, Марии Барановской (1856–1918) спустя шесть лет Антон женился. Это породило впоследствии прочные связи семьи Дорна с Россией.

Предприняли друзья, как и большинство посещавших Сицилию путешественников, восхождение на вулкан Этну – самый высокий вулкан Европы. Эта экскурсия, совершенная в начале январе 1869 г., чуть не кончилась для Дорна трагически. Уже на верхнем плато, Антон поскользнулся и скатился вниз по скалистому оледенелому склону несколько десятков метров, получив, к счастью, только многочисленные ушибы и ссадины. Миклухо-Маклай, учившийся в Йене на медицинском факультете, смог осмотреть товарища и помочь ему спустится вниз. Лечение заняло несколько недель, в течение которых Николай продолжал работу в одиночку. В Мессине им была закончена работа, посвященная строению мозга хрящевой рыбы-химеры. 12 марта 1869 г. Н.Н. Миклухо-Маклай покинул Мессину. Туда ему больше не суждено было вернуться, но он состоял в постоянной переписке с Дорном[10] и был в курсе реализации в Неаполе их общей мечты о постоянной морской зоологической станции.

Среди крупных русских ученых, работавших в Мессине, следует, прежде всего, вспомнить А.О. Ковалевского, И.И. Мечникова, Н.Н. Миклухо-Маклая и Н.П. Вагнера, хотя, конечно, отечественных ученых-биологов, работавших на Сицилии, было много больше. Далее, в последней четверти XIX в., число приезжающих на Сицилию русских зоологов резко снизилось, так как появилась возможность работать на организованной А. Дорном Неаполитанской зоологической станции и на других средиземноморских (русской и французских) биологических стационарах – Вильфранш-сюр-мер, Марсель, Баньюльс[11]. Достаточно обособлено в этом ряду стоит жизненная история биолога С.С. Чахотина, выпускника Гейдельбергского университета, Германия (1907) и ассистента при Институте фармакологии в Мессине в 1907–1908 гг.

Так случилось, что большинство русских зоологов начало посещать Мессину с целью исследований морских организмов именно в конце 1860-х гг. Этому были определенные предпосылки. Развитие зоологической науки, да и биологии вообще во второй половине XIX в. во многом было определено опубликованным в 1859 г. знаменитым трудом Ч. Дарвина «Происхождение видов». После выхода в Англии эта книга, появившись сначала в немецком переводе Г. Бронна (1860), в 1864 г. была переведена и на русский С.А. Рачинским, выдержав в России за 9 лет три издания. Несколько дальнейших десятилетий биологи всего мира были отчасти заняты проверкой и подтверждением дарвиновских эволюционных идей. Для этого изучение организации, развития и филогенетических связей низших групп морских беспозвоночных животных оказалось наиболее перспективными. Таким образом, эволюционные исследования, основанные на сравнительно-анатомическом и эмбриологическом изучении разнообразных обитателей моря, составили значительную часть «зоологических итогов» XIX в.

Совокупными усилиями многочисленных отечественных биологов российская зоологическая школа заняла в рассматриваемый период времени одно из лидирующих мест в мировом научном сообществе. Такое утверждение особенно справедливо для эволюционной сравнительной эмбриологии беспозвоночных, основы которой в 1865–1885 гг. были заложены классиками отечественного естествознания А.О. Ковалевским и И.И. Мечниковым прежде всего в результате их многолетней работы на Средиземном море.

Начав в 1864 г. в Италии свои эмбриологические исследования с работы по развитию ланцетника, Александр Онуфриевич Ковалевский (1840–1901)[12] последовательно сделал ряд замечательных открытий по развитию почти всех групп беспозвоночных и животных неясного (до Ковалевского) систематического положения. Кораллы, медузы, гребневики, кольчатые черви, иглокожие, плеченогие, насекомые, наконец, асцидии – изучение представителей всех этих и некоторых других групп, проведенное ученым в большинстве на Средиземном море, (в том числе и в Мессине!) дало в руки Александра Онуфриевича бесценный сравнительно-эмбриологический материал. Работы Ковалевского с необычайной ясностью показали наличие ряда общих черт в развитии всех животных. Его исследования значили для торжества эволюционного учения Дарвина больше, чем самые крупные идеи других защитников дарвинизма[13].

В этот период расцвета эмбриологии в России Ковалевский был отнюдь не одинок. Прежде всего, следует указать на друга, а отчасти и на научного соперника Александра Онуфриевича – Илью Ильича Мечникова (1845–1916)[14]. Его работы по развитию насекомых, иглокожих, кишечнодышащих, также выполненные в большинстве в Италии, дополняли открытия Ковалевского. Развитие губок, медуз, сифонофор, анализ строения низших ресничных червей – области безусловного научного приоритета Ильи Ильича. Его «паренхимульная» теория происхождения многоклеточных животных, созданная в противовес геккелевской «гастрее», признается теперь многими учеными, а развитая ученым на основе опытов, сделанных в Мессине, фагоцитарная теория воспаления принесла автору Нобелевскую премию 1908 г. по иммунологии[15].

В первый раз Мечников попал в Мессину в апреле 1868 г, когда там уже около месяца работал Ковалевский, для которого это место было знакомым с 1866 г. В своих воспоминаниях Илья Ильич так описывал свое появление на Сицилии:

В первый раз меня увлек туда мой незабвенный товарищ и друг А.О. Ковалевский, который поехал туда весной 1868 г. В своих письмах он так восторженно описывал мне богатство мессинской морской фауны и так усиленно меня звал к себе, что я недолго думая, покинул Неаполь и поплыл в Мессину <…>. В общем, город Мессина не представлял ничего сколько-нибудь выдающегося по красоте, но зато в высшей степени живописны его окрестности. Стоило подняться на некоторую высоту, чтобы увидеть чудный вид на море и на Калабрию, или же пройтись, или проехать вдоль берега моря, по направлению к деревне Фаро, чтобы насладиться дивной природой[16].

Это было время борьбы за объединение Италии, которую возглавил Дж. Гарибальди и даже в далекой от метрополии Мессине социальная активность была весьма заметна. Ковалевский, появившийся в Мессине в марте, писал общему с Мечниковым знакомому, профессору-зоологу из Казани Николаю Петровичу Вагнеру (1829–1907) [17]:

Я живу в Hotel di Milano, № 6 (Strada Garibaldi)[18]. Волей – неволей вижу все процессии и манифестации либеральных мессинцев или мессинианцев в пользу Гарибальди и Мадзини, а вчера и третьего дня должен был смотреть все мучения Христа, так как всё это было представлено в лицах и путешествовало мимо моих окон <…>. Неудобство Мессины то, что тут нет Джованни и тому подобных и надо самому ловить <…>. Что касается до рыбного рынка, то он небогат[19].

Тем не менее, Ковалевский с успехом исследовал в Мессине развитие сифонофор, медуз и оболочников. Не отставал от него и Мечников:

Я усердно работал над развитием низших животных в надежде найти в ней ключ к пониманию генеалогии организмов. После дня, проведенного за микроскопом, мы с Ковалевским обменивались добытыми результатами, спорили и проверяли друг друга. Но усиленное микрокопирование в Мессине с ее ярким солнцем расстроило мое зрение. Мне приходилось отрываться от занятий по нескольку часов подряд <…>. Несмотря на препятствия, мне удалось все-таки добыть кое-какие интересные результаты (особенно по истории иглокожих); но всё же болезнь глаз принудила меня покинуть Мессину и снова вернуться в Неаполь[20].

В апреле к Ковалевскому в Мессину приехала жена с новорожденной дочкой Ольгой, которая была крещена местным греческим священником[21]. Крестным отцом ребенка стал Мечников:

Я держал дитя в качестве крестного отца. Ковалевский же был особенно озабочен тем, как бы остатки восковых свечей, употребляемые во время церемонии, не были затеряны, а послужили бы материалом для заливания препаратов, которые в то время заключались в смесь воска и оливкового масла[22].

В последствие Мечников работал в Мессине еще 2 раза. В 1880 г. это был достаточно короткий визит. Ученый в своих воспоминаниях писал:

Две первые недели мая были проведены мною в Мессине, куда я отправился со специальной целью изучить образование гаструлы немертин и где, кроме того, мне удалось найти вышеупомянутую ортонектиду[23].

Следующий, последний визит Мечникова в Мессину (1882–83), оказался знаковым в его научной судьбе. Илья Ильич вспоминал:

На этот раз мы поселились не в самой Мессине, а в ее окрестностях, в местечке Ринго, на самом берегу моря <…>. В чудесной обстановке Мессинского пролива, отдыхая от университетских передряг, я со страстью отдался работе[24].

Мечниковым было обнаружено, что у низших животных, обладающих кишечным пищеварением, существуют блуждающие клетки, сохраняющие способность к внутриклеточному пищеварению. Отчасти исследованием этих клеток он и занялся. Идея Мечникова заключалась в том, что, по-видимому, такие клетки в организме могут поглощать не только пищевые частицы, но и чужеродные тела. Эти клетки ученый назвал фагоцитами (пожирающие клетки). В дальнейшем Илья Ильич развил зародившуюся у него идею в детально разработанную фагоцитарную теорию, объясняющую многие явления воспаления и невосприимчивости организмов к инфекционным заболеваниям[25]. Ученый писал:

Мне пришло в голову, что подобные клетки должны служить в организме для противодействия вредным деятелям <…>. Я сказал себе, что если мое предположение справедливо, то заноза, вставленная в тело личинки морской звезды должна в короткое время окружиться подвижными клетками, подобно тому, как это наблюдается у человека, занозившего себе палец <…>. Я сорвал несколько розовых шипов и тотчас вставил их под кожу великолепных, прозрачных как вода, личинок морской звезды <…>. И на другое утро с радостью констатировал удачу эксперимента. Этот последний и составил основу «теории фагоцитов», разработкой которой были посвящены последующие 25 лет моей жизни <…>. Таким образом, в Мессине совершился перелом в моей научной жизни. До того зоолог, я сразу сделался патологом[26].

Перелом, связанный с Мессиной, произошел и в жизни Сергея Степановича Чахотина (1883–1993) – ученого-биофизика и экспериментального клеточного биолога, как и многие из упомянутых выше россиян, проведшего часть жизни на Средиземном море. Биография этого ученого оказалась тесно связанной с историей Мессины и требует более подробного рассмотрения.

Студентом медицинского факультета Московского университета Чахотин был арестован за участие в беспорядках в 1902 г. и после заключения в «Бутырках» выслан «на родину». Поскольку по паспорту родиной у С.С. Чахотина значился Константинополь[27], то он вынужден был уехать за границу и решил продолжить обучение в Германии.

Сергей Степанович учился 3 семестра на медицинском факультете в университете Мюнхена, 2 семестра в Берлинском университете и 5 семестров на естественном отделении физико-математического факультета Гейдельбергского университета. Среди его главных учителей-биологов в Германии – профессора братья О. и Р. Гертвиги и О. Бючли, в Гейдельбергском зоологическом институте которого Чахотин специализировался с 1904 г. За время обучения Сергей Степанович дважды работал на морской австрийской зоологической станции в Триесте (4 месяца), трижды – на русской зоологической станции в Виллафранке (10 месяцев) и полгода в фармакологическом институте в Мессине. В 1907 г. в Гейдельбергском университете С.С. Чахотин защитил диссертацию на степень доктора философии «Die Statocyste der Heteropoden» (Структура и физиология органов равновесия у моллюсков) с высшей оценкой – «summa cum laude»[28]. В 1912 г. эта работа была удостоена малой Бэровской премии Императорской Академии Наук. Первая опубликованная статья молодого ученого – «О биоэлектрических токах у беспозвоночных» была написана по материалам исследований Чахотина, выполненных в Мессине (1907). После этого он получил место ассистента при местном Институте фармакологии.

Чахотин так вспоминал свои впечатления от сбора животных в заливе Мессины:

Вот я вышел в залитый солнцем смеющийся порт, нанял лодку, и выехал на его середину Море как зеркало. Хотя снаружи, в проливе, между Сциллой и Харибдой[29] бурлят мощные течения, гроза рыбаков, однако в порту, закрытом со всех сторон, кроме небольшого северного входа, абсолютная гладь <…>. Тут и медузы с причудливыми щупальцами, и удивительные, прозрачные как хрусталь, сифонофоры, и бьющие своими плавниками, точно крыльями, так называемые морские бабочки, и бесчисленные цепи маленьких боченочников, сальп, и резвые, прозрачные киленогие моллюски <…>. Мирно протекала моя жизнь между наукой и семьей: я жил в Мессине с женой и двухлетним ребенком. Весь день поглощен работой в лаборатории, среди всё новых и новых опытов, новых и новых мыслей[30].

Казалось бы, перед молодым ученым открылась перспектива успешной научной карьеры в Италии. Но в конце декабря 1908 г. так многообещающе начавшиеся исследования Сергея Степановича в области электрофизиологи были прерваны знаменитым мессинским землетрясением, когда Чахотин был засыпан обвалившимся домом и, проведя под завалами 12 часов, чудом остался жив[31].

После выздоровления, по представлению Императорской Академии наук в течение трех месяцев ученый работал на Неаполитанской зоологической станции. В Неаполе он пытался восстановить материалы, собранные им в Мессине по электорофизиологии мышц беспозвоночных и феномену свечения морских животных, но утраченные под развалинами мессинской лаборатории. Это ему не вполне удалось и, вернувшись в Россию в 1909 г., Чахотин приступил к подготовке к магистерским экзаменам, которые он должен был сдавать при С.-Петербургском университете. Однако, идеи разработки новых методов исследования живой клетки, которые появились у Сергея Степановича еще в Мессине, не давали ему покоя и заставили его вернуться за границу. В 1910–1912 гг. он снова работал в Гейдельберге у проф. Бючли и в Институте экспериментальных исследований рака у проф. Черни, а позднее в Фармокологическом институте университета Генуи[32].

Речь шла о микрооперациях на живой клетке, для чего уже в 1910 г. в Гейдельберге Чахотиным был сконструирован первый микроманипулятор. Далее ему пришло в голову заменить механический инструмент лучом ультрафиолета (УФ). Первый образец аппарата для УФ-микроукола живых объектов был спроектирован им на базе Института экспериментального исследования рака в Гейдельберге, а собран и испытан на базе Фармакологического института в Генуе (1912), где Чахотина приютил А. Бенедиченти, его бывший профессор в Мессине. После двух лет упорной экспериментальной работы, операции на яйцах морского ежа убедительно показали – УФ-луч может служить тончайшим и избирательным инструментом воздействия на живую клетку [33].

С надеждой продолжить свои изыскания в России Чахотин появился в Петербурге, и после беседы с академиком И.П. Павловым, который очень заинтересовался его изобретением, был приглашен стать лаборантом (ассистентом) в его академической лаборатории физиологии[34]. Там Сергей Степанович создал материальную базу для нового отделения – экспериментальной клеточной физиологии и продолжил работу с УФ-микроуколом.

От науки, как и многих, Чахотина оторвала надолго Первая мировая война, а потом, как когда-то в Мессине, жизнь в России обрушилась в один день – 25 октября 1917 г. Среди сотен научных работников, покинувших Россию после этого обвала 1917 г., был и С.С. Чахотин[35]. Судьба этого, тогда молодого еще человека, оказалась более чем необычной. Он покинул Россию в 1919 г. – на долгих 39 лет и одним из немногих вернулся в СССР уже после начала хрущевской оттепели в 1958 г.

Разнообразные увлечения и таланты, может быть слишком многочисленные, привели к тому, что Чахотина вспоминают теперь больше как человека удивительной судьбы, чем как крупного ученого, а еще и политика, одного из первых отечественных эсперантистов, художника, борца за мир. Как нередко бывает, ни одна из граней его богатой натуры не оказалась решающей, но всё же, прежде всего Сергей Степанович был ученым и ученым незаурядным. Еще в начале XX в. им были изобретены приборы, широко применяемые до сих пор в экспериментальных биологических исследованиях во всем мире[36] – один из первых микроманипуляторов (1910) и установка для локального ультрафиолетового облучения структур живой клетки (1912). Известный зоолог, президент Французской Академии Наук, проф. М. Коллери так характеризовал своего русского коллегу в конце 1930-х гг.:

Господин Чахотин работал долгое время в моем институте, и я имел возможность оценить его неиссякаемую активность и экспериментальную изобретательность. Он богат оригинальными идеями и отличается умением воплощать их в жизнь. Его метод лучевого микроукола в высшей степени остроумен и точен. Он позволяет подойти ко многим новым экспериментальным задачам[37].

Оглядываясь на прожитое из Москвы 1965 г. проф. Чахотин со свойственной ему склонностью к систематизации любой информации писал:

Итак, я не академик, а просто профессор, доктор биологических наук и доктор философии Гейдельбергского университета. Жизнь моя была полна приключений и многих переживаний. Резюмирую ее в виде следующей схемы. За восемьдесят лет я прошел 5 этапов, каждый из которых (особенно три последний) охватывали период в 10 лет или кратное десятку. 1. 1883 – 1893 (детство); 2. 1893 – 1902 (учеба); 3. Первый творческий биологический – поиск новой научной методики цито-физиологических работ. Его результатом было открытие метода микроопераций клетки «микропучком» и публикация соответствующих работ; 4. 1912 – 1932 (второй творческий, общественный). Поиск и открытие принципа «психологического насилия над массами» и борьбы с фашизмом и войной – его результатом была публикация моей большой книги «Le Viol Des Foules Par La Propagande Politique» изданной во Франции издательством Галлимара и переведенной на английский, итальянский, датский и немецкий языки. Научные работы тоже, конечно, продолжались в этот период; 5. 1933 – 1964 (третий творческий – организационный). Работы в области поднятия производительности научного и умственного труда вообще. Его завершение – последняя моя работа – «кибернизация» моей лаборатории. Создание систем алгоритмов для исследовательской лаборатории. Конечно и в этом периоде, как и в первом и во втором, шли работы научные и общественные[38].

Как не странно, политическое чутье, присущее С.С. Чахотину, к старости ему явно изменило. Похоже, что в 1960-е гг. он действительно верил в «коммунистическое будущее» России. Хотя попытки издать в СССР свою книгу о психологическом насилии над массами и заявки на выезд из страны для лечения и на научные конференции (посвященные его же научному изобретению!), оставшиеся нереализованными, должны были бы открыть ему глаза. Европеец Чахотин оказался «запертым» в своей маленькой московской квартире-лаборатории.

Сергею Степановичу удалось-таки вернуться в места своей юности, так как он завещал похоронить себя на острове Корсика, где бывал в молодые годы. Исполнение этого желания русского гражданина Европы состоялось лишь через 32 года после смерти – прах его был развеян над Средиземным морем, где когда-то Чахотин работал, любил, был счастлив. Где в 1908 г. он вторично «родился на свет» – в Мессине!

«Всё кругом цветет, светится, благоухает»:

Русская Таормина

(из книги "Русская Сицилия" / под ред. М. Г. Талалая. М.: Старая Басманная, 2012. С. 90-97)

За последние два десятилетия на Сицилии побывали тысячи россиян, которые посещали самые разные уголки этого прекрасного острова. А отдыхающие на его восточном побережье, от Мессины до Катании и Сиракузы, приезжают обычно в Таормину и непременно поднимаются на Этну. Но, оказывается, что русские люди познакомились с этими удивительными местами гораздо раньше, получив о пребывании здесь самые яркие впечатления.

Письменные свидетельства

Сицилию и Юг Апеннинского полуострова россияне стали осваивать с конца XVII в. Тогда царь Петр I направил в Западную Европу своих людей, которым было «велено… ехать в европейские христианские государства для науки воинских дел»[1]. Некоторые миссии отправились на Апеннины с заданием посетить важнейшие города, а также острова Сицилию и Мальту. Две из них возглавляли ближайшие сподвижники царя – боярин Борис Петрович Шереметев, позже фельдмаршал и герой Полтавской битвы, и стольник Петр Андреевич Толстой, предок великого Льва Толстого. Написанные ими подробные путевые записки явились важным историческим источником по русско-итальянским отношениям того времени.

Их поездки по итальянским землям проходили почти одновременно, в 1697-1699 гг. В феврале 1698 г. Шереметев приехал в Венецию, в марте был в Риме, в следующем месяце – в Неаполе, а в конце апреля он достиг Мессины и 2 мая был уже на Мальте (все даты даются по юлианскому календарю). Проплывая на фелюге вдоль восточного побережья Сицилии, он должен был обратить внимание на неровный рельеф местности от Мессины до Таормины и Катании, а также на возвышающуюся на горизонте Этну. О вулкане он оставил такую запись: «Близ того же города (Катании. – Г.Б.) есть гора превысокая, именуемая Этна, которая горит великим пламенем и выкидывает из нея огненные превеликие камни, и по той горе часто бывают источники огненные»[2].

Но Шереметев не оставил каких-либо упоминаний о Таормине, и впервые мы находим это название у Петра Толстого. В Венецию он приехал еще в июне 1697 г., где принялся изучать малоизвестные в России области наук, особенно кораблестроение. И лишь в июне 1698 г. Толстой достиг Бари, где, как и Шереметев, поклонился мощам св. Николая Мирликийского, оставив одно из первых описаний на русском языке одноименной базилики. Затем через Неаполь морем он отправился на Сицилию и 13 июля был уже в Мессине. На следующий день Толстой с сопровождавшими его людьми отплыл на фелюге в Катанию и по дороге очень внимательно разглядывал побережье. Он дает перечень населенных пунктов, расположенных между Мессиной (Мисина) и Катанией (Катана), причем переиначивает их на русский лад: Ляшкалет (Скалетта), Маца (Ницца-ди-Сичилия, или Толстой ошибся в местонахождении Маццаро?), Сантолия, Савака (Савока), Сантолезина (Cант-Алессио-Сикуло), Аллядор (Галлодоро) и, наконец, Далормин, т.е. Таормина. Он пишет: «Потом приехали против города Далормина на Цицилийском острове, от Аллядора две мили итальянских. Тот город стоит при море на верху высокой горы; город не велик, а зело красив, на веселоватом месте построен; строение в нем всё каменное, изрядное. Около ево по горам леса мелкие и пашни, которые насеяны пшеницою»[3].

Однако после этих визитов петровских посланцев русско-итальянские связи обрываются почти на 70 лет. Они были возобновлены в период русско-турецкой войны 1768-1774 гг., когда Россия впервые отправила в Средиземное море военную эскадру со стоянкой в тосканском порту Ливорно. Оттуда российские корабли направлялись к турецким берегам, мимо южных портов, в том числе и сицилийских. А Неаполитанское королевство, в составе которого находилась и Сицилия, стало первым итальянским государством, установившим в 1777 г. дипломатические отношения с Россией. Не удивительно поэтому, что в годы наполеоновских войн неаполитанский король Фердинанд IV обратился за помощью к России, и у южных берегов Королевства появился русско-турецкий флот под командованием адмирала Федора Ушакова.

Более близкое знакомство русских людей с Таорминой и Сицилией в целом начинается в ХХ в., хотя многие уже могли читать в переводе «Итальянское путешествие» Гёте, опубликованное в России в 1816-1829 гг. А в 1828 г. в Петербурге был издан солидный труд в двух частях под названием «Путешествие по Сицилии в 1822 году». Его автором был Авраам Сергеевич Норов (1795-1869), участник Отечественной войны 1812 г., а позже коллекционер, член Российской академии наук и министр народного просвещения. Пожалуй, он первым из россиян объехал всю Сицилию и скрупулезно описал путешествие. Свои впечатления он выразил так: «Сицилия есть одно из тех мест земного шара, которые сильно действуют на воображение»[4]. Несколько глав книги автор посвятил Этне и Таормине.

Направляясь из Мессины в Катанию, он видит курящуюся вершину колоссальной Этны, господствовавшей над всем горизонтом. На вулкан Норов и его спутники поднимались уже из Катании, на лошаках, через Маскалучу, откуда их сопровождал «Дон Марио Жемелларо (ученый-натуралист, обитатель сего местечка)»[5]. После подъема к вершине, где они пробыли почти пять часов, путники «были похожи на циклопов – в прогоревших, покрытых серою одеждах, тлеющих от солнечного зноя»[6]. Затем через Николози они спустились в Джардини, и оттуда автору открылась поразившая его картина: «Вид Таормины преисполнен поэзии и воспламеняет воображение»[7]. Далее он продолжает: «По трудному пути мы въехали в город. Желая, до начала жары, осмотреть знаменитый театр, мы подъехали к скромному домику здешнего Чичерони, – вызвали и взяли его с собою»[8]. Воспоминания Норова важны и тем, что он подробно описал Греческий театр до его реконструкции во второй половине XIX в.: «Насладясь великим зрелищем из внутренности театра, я вышел наружу и, обойдя огромные галереи, сел на гранитной громаде, склоненной над бездною моря… Обращая взоры несколько правее, я видел всю Таормину, сидящую на уступах скал, посреди садов. Ряды аркад Греческой Гимназии, четверосторонняя башня, восходящие и понижающие один за другим домы, пальмы, кипарисы и платаны дают Таормине совершенную оттенку городов древности»[9]. И далее: «После сего я уже довольно равнодушно осматривал, по приглашению Чичерони, остальные древности Таормины… Я посетил древнюю Гимназию, водохранилище и остатки одного храма, служащие основанием церкви Св. Панкратия»[10].

Неутомимый путешественник, Норов поднялся и на ближайшую от Таормины гору Кастельмола: «Достигши в усталости вершины, мы спешились, чтобы отдохнуть под стенами Сарацинского замка, нависшего вместе со скалою над морем»[11] (этот заложенный арабами замок сохранился и поныне, но в значительно переделанном виде). И дальше: «В глубокие сумерки, не без опасности, спустились мы с крутизны мыса Алессо и ночевали в деревне Св. Петра»[12], после чего путники отправились опять в Мессину. Свою книгу о Сицилии автор завершает главой «Нечто о поэзии сицилийцев». Прекрасно зная итальянский язык и разбираясь в сицилийском диалекте, он делает краткий обзор сицилийской поэзии, начиная со времен Фридриха II и Чулло, и называет ряд полузабытых имен (в оригинале) местных поэтов: Giovanni Melli, Raimondo Platani, Oddo delle Colonne, Arrigo Testa da Lentini, Iacopo Stefano, Mazzeo di Ricco, Ruggeri, Inghilfredi, открывая этот список именем некой поэтессы Нины (Nina).

Наконец, в книге Норова мы находим еще один сюрприз. Его спутником в путешествии по Сицилии был русский художник Федор Михайлович Матвеев (1758-1826), посланный в Италию от Российской Академии художеств и оставшийся жить там до своей смерти в Риме. Норов пишет, что Матвеев создал большое собрание живописных видов, и два из них приведены в книге в качестве иллюстраций. Таким образом, мы видим, что Таормина была отображена в живописи за полвека до появления там других европейских художников[13].

Примеру А.С. Норова последовал другой известный россиянин – писатель и востоковед Осип (Юлиан) Иванович Сенковский (1800-1858). Но о путешествии в Италию рассказывает не он сам, а его литературный герой. В 1833 г. Сенковский опубликовал цикл повестей под названием «Фантастические путешествия Барона Брамбеуса» (его псевдоним), и одна из них называлась «Сентиментальное путешествие на гору Этну». Герой этой повести из Неаполя через Катанию добирается до Николози, а оттуда – к жерлу огнедышащего вулкана, в который его сталкивает ревнивый соперник. Он оказывается в другом мире, где жители ходят вниз головой, ступая ногами по внутренней поверхности огромной горы. Герой Сенковского проводит там два года, вполне приспособившись к подземной жизни. В конце концов некая сила выбрасывает его наружу, и он вылетает из жерла… Везувия около Неаполя!

В геополитике того времени Таормина, конечно же, не могла играть большой роли. Сюда приезжали в основном полюбоваться местными красотами, особенно Греческим театром и видом на Этну. В городе есть немало других интересных памятников: Соборная площадь с кафедральным храмом Сан Николо, дворцы Корвайя, Чамполи и Дуки-ди-Санто-Стефано, церкви Санта Катерина и Сант-Агостино, парки и сады.

В Таормине могла побывать императрица Александра Федоровна. Она прибыла на корабле в Палермо в конце октября 1845 г. вместе с супругом, императором Николаем I. Но затем царь покинул Сицилию, отправившись в Неаполь и Рим, а супруга осталась на лечении, вместе с дочерью, великой княжной Ольгой Николаевной (будущей королевой Вюртембергской)[14].

Более конкретно о посещении Таормины в своем дневнике упоминает великий князь Константин Николаевич (1827-1892), сын Николая I, который руководил морским министерством. В 1858-1859 гг. вместе с российской морской эскадрой он побывал в дружественном России Королевстве Обеих Сицилий (так Неаполитанское королевство называлось с 1816 г.). Великий князь посетил многие южные порты, от Палермо и Мессины до Неаполя и Бари, останавливался в Таормине или проплывал мимо нее. Например, 22 января 1859 г. он пишет: «Всю ночь было издали видно извержение Этны, что очень редкое явление»[15]. И еще: «Поездка в Таормину, неудачная, потому что холодно, часто дождь, и Этна закрыта облаками. Однако осматривать театр после 13 лет было очень интересно» (10 февраля)[16].

В целом же в XIX в. на Сицилии побывало не так много русских людей, поскольку это было слишком далеко от России, а приезжавшие в Италию ограничивались в основном традиционными маршрутами: Венеция (Генуя) – Флоренция (Ливорно) – Рим (Чивитавеккья) – Неаполь и Бари.

До Юга Италии добирались в основном состоятельные люди, русские аристократы. Но были и исключения. Такой случай произошел в 1867 г., когда в Италию отправились выпускники Российской Академии художеств Виктор Александрович Коссов (1840-1917) и Максимилиан Егорович Месмахер (1842-1906). Они приехали туда вместе с некоторыми соотечественниками после страшного извержения Этны в 1865 г. и приняли участие в составлении планов по реставрации и в работах над фасадами Античного театра в Таормине. По возвращении на родину в Россию Коссов и Месмахер за эту работу в 1872 г. получили звание академиков архитектуры[17].

Уже обновленный театр летом 1903 г. увидела графиня Прасковья Сергеевна Уварова (1840-1924), председатель Московского Археологического общества, сменившая на этом посту умершего мужа, графа Алексея Сергеевича Уварова. На Сицилию Уварова была приглашена коллегами-археологами, и в своих мемуарах она писала: «Таурмина – красиво расположенный древний город с развалинами греческого театра, с дворцами, храмами и остатками древнего акрополя, крепко сидящего на высокой горе над городом»[18].

Наиболее волнующее описание Таормины оставил писатель и искусствовед Павел Павлович Муратов (1881-1950) – автор замечательной книги «Образы Италии», изданной в начале XX в. Он побывал на Сицилии через два месяца после страшного землетрясения 1908 г. в Мессине, и его последствия он видел также в Таормине (см. полный текст его очерка в приложении).

XX век открыл людям новые возможности для поездок в другие страны. В меньшей степени это коснулось СССР и отчасти Италии периода фашизма 20-30 гг. И позднее на Апеннины приезжало незначительное число советских туристов, деятелей литературы и искусства, продолжался обмен государственными и общественными делегациями. Один из таких моментов как раз связан с Таорминой. В 1964 г. Международная литературная премия «Этна-Таормина» была присуждена выдающейся поэтессе Анне Андреевне Ахматовой (1889-1966). Для получения премии Ахматова вместе с коллегами по перу из Москвы Константином Симоновым, Александром Твардовским и украинским поэтом Миколой Бажаном в начале декабря отправилась в Италию. Анну Ахматову сопровождала Ирина Пунина, и была также переводчица. После недельного пребывания в Риме они поехали на Сицилию, а перед церемонией вручения премии в Катании остановились в Таормине, в престижном отеле «San Domenico». Вот что писала Ахматова о своих первых впечатлениях поэту А.Г. Найману: «Я – почти в Африке. Всё кругом цветет, светится, благоухает»[19]. Затем она «ездила смотреть древний греко-римский театр на вершине горы», уточнив при этом: «Вечером в отеле стихотворный концерт. Все читают на своих языках. Я решила прочесть по тексту “Нового мира” три куска из “Пролога”»[20]. Получение премии «Этна-Таормина» явилось большой моральной поддержкой для Анны Ахматовой, которой в жизни пришлось пройти через многие испытания.

В завершение приведем слова профессора Московского университета Карла Карловича Гёрца (1820-1883), побывавшего в Таормине в апреле 1872 г. и опубликовавшего затем «Письма из Италии и Сицилии». С площадки Греческого театра он любовался «видом, открывающимся с развалин этого театра», который «принадлежит к восхитительнейшим в мире… Ничто нельзя сравнить с красотой этого ландшафта, освещенного ярким блеском южного солнца: это венец всего путешествия по Сицилии»[21].

Знакомство на месте

Вышеизложенный текст на итальянском языке в начале 2012 г. был опубликован на сайте Российской государственной радиокомпании «Голос России» (La Voce della Russia)[22], а его автор попал в число лауреатов Международной журналистской премии – «Taormina Media Award Wolfgang Goethe», для получения которой он был приглашен в Таормину.

Это дало возможность обнаружить другие следы пребывания здесь россиян. Внимание привлекла книга «Taormina segreta. La Belle Epoque. 1876-1914» («Тайная Таормина. Блестящая эпоха. 1876-1914»; Мессина, 1995), которую написал куратор премии Таормина Дино Папале.

Он резонно задается вопросом: где в городе, испытывавшем в XIX в. проблемы с гостиницами, могли проживать иностранцы? И сам отвечает, что богатые люди могли останавливаться у знатных таорминцев, в их особняках или на виллах, часть из которых сдавалась даже в аренду. Гостиниц же в городе в конце того века насчитывалось всего пять: «Acropoli», принадлежавшая семье Сантизи, «Bellevue» (бывший дворец Паладини) семьи Цуккаро, «Nаumachie» семьи Силигато, «Vittoria» Саро Марциани и «Timeo», которыми владела семья Ла-Фореста.

Что касается «русских следов», Папале отмечает: «К 1881 г. Палермо и Таормина становятся климатическими зимними курортами. Сюда прибывают великий князь Владимир из России, князь Константин оттуда же…». В этом случае речь может идти о третьем сыне Александра II, великом князе Владимире Александровиче (1847-1909) и князе Константине Константиновиче (1858-1915), который приходился племянником царю.

Другие интересные имена мы нашли в рекламном проспекте одной из старейших гостиниц Таормины – «Grand Hotel Timeo», расположенной буквально рядом с входом на территорию Греческого театра. Среди именитых гостей этого отеля названы князь Феликс Феликсович Юсупов (1887-1967) и великий князь Дмитрий Павлович (1891-1942). Отечественному читателю не надо объяснять, кем являлись эти люди и какую роль они сыграли в убийстве Григория Распутина. Известно также, что после 1917 г. оба оказались в эмиграции.

Но с именем Юсупова связана и другая роскошная гостиница Таормины– «San Domenico Hotel Palace», где он останавливался в 1917 г. вместе с супругой Ириной Александровной, урожд. княжной императорской крови Романовой. Она уютно расположена в одном из тихих районов центра города с прекрасным видом на море и на Этну. Это та самая гостиница, где поселилась и Анна Ахматова со своими спутниками. Прежде в ее стенах размещался монастырь доминиканцев, но в 1896 г. его большую часть переоборудовали под гостиницу, а для церковных служб был оставлен только один из его приделов. Братья и прежде принимали на постой именитых путешественников. Одно из свидетельств этому можно видеть прямо на входе. На стене под рамой экспонируется большой лист под названием «паспорт» (passaporto), владельцем которого был молодой монарх королевства Обеих Сицилий Фердинанд II. Во время своего путешествия в 1832 г. король остановился на отдых в монастыре св. Доминика.

Исторически сложилось так, что с «San Domenico» связан целый ряд знаменитых имен: Рихард Штраус, Анатоль Франс, Гульельмо Маркони, Томас Манн, Луиджи Пиранделло, Джон Стейнбек и другие. Всё это зафиксировано, в том числе в виде автографов, в книгах гостей, которые нам любезно показала заместитель главного менеджера отеля Луиза Какопардо. Там имеются и русские имена и фамилии. Например, запись от 31 марта 1913 г.: Granduca Paolo di Russia e Contessa di Hohenfelsen. Нетрудно догадаться, что здесь указаны два известных лица. Это великий князь Павел Александрович (1860-1919), младший брат покойного царя Александра III и великого князя Владимира, о котором говорилось выше, и Ольга Валериановна Пистолькорс (урожд. Карнович, 1865-1929), которой был пожалован титул графини Гогенфельзен. Это произошло после того, когда в морганатическом браке с великим князем Павлом Александровичем у них родились дети. Впоследствии, в 1919 г., великий князь был расстрелян в Петропавловской крепости в Петербурге, а графиня оказалась в эмиграции.

Спустя год, в первой декаде апреля в «San Domenico» остановились le Comte et la Comtesse W. Kokovtsoff, St. Petersbourg (Russie). Это был граф Владимир Николаевич Коковцов (1853-1943) с супругой, который в течение почти десяти лет возглавлял – и небезуспешно – министерство финансов, а в 1911 г. был назначен Председателем Совета Министров Российской империи. Но вследствие придворных интриг в конце января 1914 г. Николай II уволил его с обеих должностей. В 1918 г. Коковцов эмигрировал и умер в Париже.

Прошло полвека, сменились поколения, и вот в книге этого отеля за 1964 г. мы находим искомую запись о пребывании здесь с 9 по 12 декабря шести наших соотечественников. Как указано в книге, это Анна Ахматова и Ирина Пунина из Ленинграда, а остальные – из Москвы. Примерно в эти же дни в «San Domenico» жили знаменитые итальянские поэты Сальваторе Квазимодо (Нобелевский лауреат 1959 г.) и Джузеппе Унгаретти (получил премию «Этна-Таормина» в 1966 г.), писатели Эджидио Верга (внук «отца веризма» Джованни Верги) и тогда еще молодой Альберто Арбазино, а также известный шведский писатель Артур Лундквист. Разумеется, это содружество не было случайным, и все они наверняка участвовали в церемонии вручения премии Анне Ахматовой.

Из других побывавших здесь гостей отметим пребывание в «San Domenico» в мае 1985 г. министра гражданской авиации СССР Б.П. Бугаева в сопровождении советского посла в Италии Н.М. Лунькова. Вспоминаем об этом потому, что визит министра авиации стал неким символом будущих отношений. Через несколько лет прямое авиасообщение связало Москву с Палермо и Катанией, и в этом смысле Сицилия опередила многие другие регионы Италии. Отсюда не случаен всё нарастающий поток российских туристов на Остров и проведение здесь различных российско-итальянских культурных и иных мероприятий.

Одно из них прошло как раз в Таормине в июне 2012 г., когда в городском парке состоялось, достаточно камерно, открытие памятника (бронзовой поясной скульптуры на мраморном постаменте) царю Николаю II[23].

В те же июньские дни прошлого года в соседней Мессине был торжественно, при участии городских и церковных властей, местной общественности и большой российской делегации, открыт памятник российским морякам, которые одними из первых пришли на помощь жителям города, пострадавшим от страшного землетрясения 1908 г.

Приложение

Павел Муратов

Таормина

Той весной, через два месяца после землетрясения, уничтожившего Мессину и Реджио, Таормина была безлюдна. Страх перед гибельными силами сицилийской земли помешал собраться здесь обычному обществу, ищущему у южной весны отдыха от утомительной жизни европейских столиц. Одни отели были совсем закрыты, другие совершенно пусты; их гонги возвещали час обеда как будто лишь по привычке; в их окнах видна была только не знающая, что делать в эти неожиданные свободные дни, прислуга. На единственной улице Таормины хозяева лавочек, торгующих сувенирами, мирно дремали на своих соломенных стульях. Странный это город, – он насчитывает больше десятка гостиниц, предлагающих приезжему все удобства жизни. Но, собираясь ехать отсюда в Неаполь через местности, опустошенные землетрясением, мы не нашли, где купить самый скромный запас провизии.

Безлюдье как-то открыло истинный характер Таормины. Казалось, ветер свободнее гудел в опустевших садах и облака опускались смелее на крыши покинутых отелей. Стало понятно, как может быть беспокойно это место, расположенное высоко в горах над стремительно падающим берегом моря. Сизые тучи увили Этну и скрыли из глаз ее вершину. Ночью спустилась гроза; беспризорные ставни хлопали во всех гостиницах. Молния сверкала ежеминутно, и гремел театральный южный гром. Жители Таормины едва ли спали спокойно: грозы часто предшествуют извержениям Этны, а воспоминание о мессинском землетрясении было еще слишком свежо.

Наутро всё успокоилось. Воздух был тих, влажен, наполнен запахом цветущих деревьев. Показалось солнце, камни быстро высохли, и большие ящерицы во множестве забегали по ним. Из греческого театра открылся прославленный классический вид на синее море, на скалистые берега, на Этну. Но Этна была еще в облаках. По мере того как они таяли и снимались с нее, всё росло и росло нетерпение увидеть ее вершину. Казалось, вот-вот она сейчас откроется, уже стали резко белеть ее вечные снега. Но нет, пришлось ждать еще долго, и ничто не внушало так верно понятия о высоте Этны, как это постепенное исчезновение скрывавшей ее облачной завесы.

Для Таормины Этна – все, она занимает половину здешнего неба. Отчетливость, с которой видны скалистые грани ее кратера, и движение дыма, поднимающегося из ее недр, вносит дикую и грозную ноту в здешний пейзаж. Этна кажется отсюда подавляюще-величественной и страшной. Везувий – детская игрушка в сравнении с этой исполинской горой. Всё человеческое точно гаснет и умаляется от соседства с воплощенными в ней первобытными и стихийными силами. Мысли путешественника как-то невольно обращены здесь к ней. Прогулки, которые он затевает, бессознательно приближают его к Этне. По тропинкам, вьющимся по крутым косогорам, поднимается он в Молу. В этой жалкой и грязной горной деревушке он чувствует себя занесенным на край человеческого мира, подошедшим к пределам обитаемости. Целый бок Этны открыт здесь перед ним, – застывшие моря черной лавы, так странно отражающие блеск солнца рядом с сверкающими снежными полями. Ледяное дыхание их здесь веет ему прямо в лицо.

На этих высотах, у этого предела жизни уже нет Италии, нет греческой Сицилии. Таормина была вначале поселением первобытных сикулов. Греческий Наксос был основан ионийцами внизу, близко от берега моря. Спускаясь от Таормины к этому ионическому берегу, точно возвращаешься в число граждан греческого мира. Глядя с берега на Ионическое море, усеянное бегущими кораблями, сицилийский грек чувствовал себя принадлежащим к великой эллинской семье. Но горе островитянину, взирающему на море без всякой надежды провести на нем свою борозду вольного путешественника! Сицилия рождает какое-то драматическое взаимодействие между морем и берегом. Жалоба Полифема вечно слышится на ее берегах: «Приди ко мне, Галатея, ты разделишь здесь всё со мной. Оставь сердитое море разбиваться о берег. Ты счастливее проведешь ночь со мной в моей пещере. Здесь есть лавры, тонкие кипарисы, темный плющ и виноградные лозы со сладкими плодами, здесь есть студеная вода – амброзия, которую дарит мне Этна от своих белых снегов. Можешь ли ты предпочесть всему этому свое море и свои волны…»

Вдоль этого моря Галатеи, вдоль этих циклопических берегов лежит наш путь к Италии. Уже видны горы Калабрии за невидимым еще Мессинским проливом. Зрелище разрушенных землетрясением городов ожидает нас, зрелище Италии в горе. Горе Италии – горе всего человечества, потому что Италия – это то счастье, ради которого людям еще стоит жить.            

1909 г. (опубликовано в 1911 г.)

(из книги "Русская Сицилия", 2-е изд, под ред. М. Г. Талалая. М.: Старая Басманная, 2013, стр. 84-105)

В самом конце XVII столетия, когда в России укреплялась власть молодого царя Петра Алексеевича Романова, Сицилия находилась под короной последнего из испанских Габсбургов – болезненного, безвольного и бездетного Карлоса II. Тогдашние «гранды» европейской политики – французский король Людовик XIV и австрийский император Леопольд I уже изготовились к «войне за испанское наследство», которая и разразилась спустя недолгое время. С испанским двором у России в последней трети XVII в. сложились вполне добрые отношения: по приказу царей Алексея Михайловича, а потом и Федора Алексеевича, в Мадриде дважды (в 1668 и 1681 гг.) побывала русская дипломатическая миссия во главе со стольником П.И. Потемкиным. Но в последние годы XVII в. собственно испанские дела мало интересовали нового «царя московитов»: гораздо больше Петра Алексеевича занимал главный для него «турецкий вопрос», создание антитурецкой коалиции в Юго-Восточной Европе. Основными политическими игроками здесь были Венский двор, Венецианская республика дожей, Мальтийский орден и, разумеется, папский Рим. Поэтому первые русские путешествия на Сицилию – сначала Б.П. Шереметева, а затем и П.А. Толстого в 1698 г. – следует понимать именно в этом внешнеполитическом контексте. <…>

Петр Андреевич Толстой (1645–1729) начинал свою политическую карьеру как политический оппонент будущего Петра I. Будучи родственником князей Милославских, он во время московского восстания 1682 г. примыкал к политической партии царевны Софьи и возбуждал стрельцов против Нарышкиных. Однако вскоре он перешел на сторону царя Петра Алексеевича, хотя и не сразу заслужил его доверие. В 1697–1699 гг. уже немолодой Толстой (ставший к тому времени уже дедом) ездил на свои средства в Европу для овладения корабельным мастерством. Побывал в Польше, Священной Римской империи, Венеции, Милане, Папской области, Неаполе, на островах Сицилия и Мальта, о чем оставил подробнейший «Дневник»[1].

8 июля, будучи в Неаполе, П.А. Толстой записал в дневнике:

Нанял я себе фелюгу, дал за нее от Неаполя до Мальтийского острова и от Мальты до Неаполя и в Мальте за ту же плату стоять 15 дней всего 100 шкодив неаполитанских, того будет 40 золотых червонных. На той филюге 1 пилиот да 8 человек маринаров[2] (т.е. один кормчий и восемь гребцов – А.К.).

Вечером того же дня путешественники обогнули Соррентийский полуостров и на следующий день пристали к берегу недалеко от Амальфи. Затем они, минуя Салерно и пройдя берегом Калабрии, миновали Мессинский залив и оказались у берегов Сицилии.

В Дневнике Толстого читаем:

Потом приехали во втором часу ночи к Цицилийскому острову, где издалека увидели на одной башне, которая построена на том Цицилийском острову при самом море для сторожи, фанарь поставлен высоко, и запалены в нем свечи для того, чтоб желающие на Цицилийский остров ехать в ночи по морю имели б правую себе дорогу, смотря тот фанарь. От города Лябонара до того Цицилийского острова 12 миль италиянских. И как мы приехали в то уское место, где нам по правую сторону был Цицилийский остров, а по левую сторону Калябрия, и ночевали под селом Торнадафар (Торре-ди-Фаро – А.К.); в том селе живут все рыболовы. От вышепомяненной башни, на которой стоит в ночи фанарь з запаленными свечами, то село Торнадафар 3 мили италиянских. И, ночевав под тем селом, видели страх в ночи: филюгу нашу с якоря сорвало и отнесло в моря, где с великим трудом и страхом чрез великую силу спаслись и паки на том же месте поставили филюгу свою на два якоря[3].

Город Мессину, куда путешественники прибыли 13 июля, Толстой называет на сицилийский манер «Мисиною»:

Город Мисина на Цицилийском острову стоит при самом море по морскому берегу. Город Мисина – место великое, строение всё каменное. И, приехав, мы в филюге своей пристали под самым городом Мисиною, где пришел к нам один человек–мисинец и сказал нам, чтоб с филюги нашей никто на берег не выходил, покамест осмотрит кавалер, которой на то устроен, практики моей, которую я взял из Неаполя, то есть проезжих моих листов. И я стоял в филюге 4 часа, дожидался от того помяненного кавалеру указу, для того, что тот кавалер спал долго дня. А осмотря тот кавалер моих проезжих листов, дал мне свободу иттить с филюги в город Мисину, толко по обыкновенности своей, что было у нас на филюге ружья, моего и маринерского, то ружье всё взяли у нас к тому вышеописанному кавалеру на двор за караул. А двор того кавалера построен на берегу моря; в том месте под ево двором всякой форестир, то есть иноземец, приехав в Мисину, повинен с судном своим пристать. И как я от того кавалера взяв себе позволение, пошел в город Мисину, и, пришед, стал в остарии, или на постоялом дворе, которая остария называется Францезе-Авроро, где мне отвели одну камору со стулами, и с кроватью, и с постелею, и столом[4].

Простояв в Мессине всего сутки, Толстой тем не менее, сумел отметить очень многие аспекты жизни столицы восточной Сицилии, ставшей недавно жертвой испано-французского противостояния, а теперь активно восстанавливаемой. В этом смысле дневники Толстого существенно выигрывают перед более официозной и потому краткой «Запиской Шереметева».

Город болшой, каменной, зделан новою модою з бастионами, изрядною крепостью, одна сторона к морю, а другая к горам <…> При море построен дом, которой называется арсинал; на том дворе делают всякие морские суды. По берегу морскому на многих саженях построены предивным мастерством изрядные великие полаты в четыре жилья вверх, также и во всем городе Мисине домы и палаты изрядного строения <…>. Та Мисина и все городы, которые есть на Цицилийском острову, под властью гишпанскаго короля, и народ в Мисине гишпанской, и говорят все италиянским языком. В Мисине живет вицерой, то есть наказной король от гишпанскаго короля присылается подобно тому, как и в Неаполи, и управление в Мисине всё гишпанское. Народ гишпанской в Мисине гордой и к приезжим фарестиерам, то есть к иноземцам, неприветлив. Дом вицереев в Мисине великой, построен на морском берегу, и караул у вицереева двора стоит, как и в Неаполе[5].

Зоркий глаз Толстого отмечает и многие бытовые детали повседневной жизни:

В Мисине дворян и честных людей гишпанцов много, живут домами; платье носят гишпанской моды, также и жены их, и девицы ходят по-гишпанску. Честные люди ездят в коретах, а марканты, то есть купцы, ходят пешии. Монеты, то есть денги, в Мисине ходят серебреные и медные, особые, цицилийские, не такие, что в Неаполи; и, кроме Цицилийскаго и Малтийскаго островов, та манета нигде не ходит. Харч всякой в Мисине: мясо, и рыба, и хлеб, и фрукты, то есть гроздие, – недорого и есть того всего доволно. Народы в Мисине есть разные: французы, и греки, и цыганы, которые забавляются, паче ж питаются, изконным своим мастерством – кузнечеством, живут без домов, сидят по улицам наги и работают[6].

Подробно описывает Толстой и христианские храмы Мессины, подчеркивая их конфессиональное разнообразие:

Город Мисина на Цицилийском острову – первое место и зело велико; также много костелов и монастырей изрядных, в которых живут законники и законницы разных законов, а все одной римской веры. В Мисине ж церковь греческая во имя святые великомученицы Екатерины, другая церковь греческая ж во имя святые Марины. В тех двух церквах самая греческая ж вера, а третья церковь униятская во имя святителя Николая. В той церкве олтарь зделан подобием как в греческих церквах, а престол в олтаре зделан подобием римской церкви; иконы писем греческих, и над престолом поставлен образ чудотворца Николая писма греческо ж[7].

14 июля корабль Толстого отправился далее и на следующий день бросил якорь у Таормины («Далормины»):

Потом приехали против города Далормина на Цицилийском острову. <…> Тот город стоит при море на верху высокой горы; город не велик, а зело красив, на веселоватом месте построен; строение в нем всё каменное, изрядное. Около ево по горам леса мелкие и пашни, которые насеяны пшеницою[8].

На следующее утро путешественники коротко остановились в Катании:

Город Катания зело велик, стоит на берегу морском на ровном месте на том же Цицилийском острову; строение в нем всё каменное, изрядное; около ево по полям много пашни, где сеют пшеницы. И как мы против того города поровнялись, и нам припал ветр способной, где мы, подняв парус, бежали прытко[9].

Вечером того же дня путешественники были в Сиракузах (в Дневнике – «Серавозы»):

Потом приехали против города Сиравозы. <…> Тот город стоит на самом берегу морском на ровном месте на том же Цицилийском острову; город немал; строение в нем всё каменное, изрядное, построен тот город новою модою, весь каменной, з белвардами, изрядною крепостию. Около ево по ровным местам пашни есть многие, на которых сеют пшеницы; под тем городом порт, то есть пристанище… По берегу морскому по ровным местам и по горам немало есть жилья строения каменнаго[10].

По свежим следам путешествия Б.П. Шереметева – официального посланника русского царя – рыцари Мальтийского ордена оказали достойный прием и Толстому, на который он вряд ли мог рассчитывать при других обстоятельствах. 25 июля 1698 г. Толстой на той же быстроходной фелюге отправился в обратный путь из Валетты в Неаполь. Пройдя через Мессинский залив и пройдя вдоль берега Калабрии, путешественники вечером 4 августа бросили якорь в бухте Амальфи[11], а спустя сутки были в Неаполе.

Обстоятельства сложились так, что возвращение в Москву из далеких путешествий Б.П. Шереметева и П.А. Толстого было непростым. <…>

Однако карьера Петра Андреевича Толстого, возвратившегося из длительного путешествия в Москву раньше Шереметева, быстро пошла вверх. Спустя почти двадцать лет, в 1717 г., Толстой снова побывал в Неаполе, где путем хитроумных комбинаций ему удалось склонить к возвращению в Россию скрывающегося от царя-отца в Италии наследника Алексея Петровича. Впоследствии Толстой лично возглавил следствие по делу цесаревича. За заслуги перед Петром Толстой получил в 1724 г. титул графа, став, таким образом, основоположником графского рода Толстых. Но после смерти преемницы Петра Великого, императрицы Екатерины, он проиграл придворные интриги Меншикову, был сослан в Соловецкий монастырь, где и скончался.

(из книги "Русская Сицилия", 2-е изд, под ред. М. Г. Талалая. М.: Старая Басманная, 2013, стр. 84-105)

В самом конце XVII столетия, когда в России укреплялась власть молодого царя Петра Алексеевича Романова, Сицилия находилась под короной последнего из испанских Габсбургов – болезненного, безвольного и бездетного Карлоса II. Тогдашние «гранды» европейской политики – французский король Людовик XIV и австрийский император Леопольд I уже изготовились к «войне за испанское наследство», которая и разразилась спустя недолгое время. С испанским двором у России в последней трети XVII в. сложились вполне добрые отношения: по приказу царей Алексея Михайловича, а потом и Федора Алексеевича, в Мадриде дважды (в 1668 и 1681 гг.) побывала русская дипломатическая миссия во главе со стольником П.И. Потемкиным. Но в последние годы XVII в. собственно испанские дела мало интересовали нового «царя московитов»: гораздо больше Петра Алексеевича занимал главный для него «турецкий вопрос», создание антитурецкой коалиции в Юго-Восточной Европе. Основными политическими игроками здесь были Венский двор, Венецианская республика дожей, Мальтийский орден и, разумеется, папский Рим. Поэтому первые русские путешествия на Сицилию – сначала Б.П. Шереметева, а потом и П.А. Толстого в 1698 г. – следует понимать именно в этом внешнеполитическом контексте.

            Борис Петрович Шереметев (1652–1719) был выходцем из древнего боярского рода. Начинал службу при царе Алексее Михайловиче: в 1675 г. был пожалован в комнатные стольники. При царе Федоре Алексеевиче был еще более приближен: «в рассуждении своего преимущественно красивого вида и внешних качеств тела, стоял на аудиенциях, дарованных послам, в одеянии рынды перед троном». В 19 лет в должности воеводы и тамбовского наместника командовал войсками против крымчаков. В 1682 г. при вступлении на престол царей Иоанна и Петра пожалован в боярство; с конца 1686 г. руководил войском, охранявшим южные границы, участвовал в Крымских походах. После падения правительницы Софьи примкнул к царю Петру Алексеевичу; был участником Азовских походов 1695–1696 гг.

В 1697–1698 гг. 45-летний Шереметев совершил важную дипломатическую поездку в государства Европы: Польское королевство, Священную Римскую империю, Венецианскую республику, Папское государство, Неаполь и Мальтийский орден. В свиту Шереметева входили: Алексей Курбатов, доверенный «дворецкий» из крепостных, иногда представительствовавший от имени и под видом Шереметева; Иосиф Пешковский, духовный чин, занимавшийся переводами и составлением официальных бумаг; Герасим Головцын, близкий к Шереметеву по военным походам; Петр Терлецкий; еще несколько дворян и слуг. Позднее, на основании записей, скорее всего, Курбатова и Головцына, при непосредственном участии Шереметева были составлены официальные материалы поездки, ставшие известными как «Записка путешествия графа Шереметева»[1].

«Посольство» выехало из Москвы 22 июня 1697 г.[2] с бумагами от Петра I к польскому королю, австрийскому императору, римскому папе, дожу Венеции и великому магистру Мальтийского ордена для создания коалиции против турок. Для достижения политических целей посланец русского царя неоднократно прибегал к хитростям и мистификациям. В Польше, например, где профранцузская партия не признавала власти будущего союзника Москвы, короля Августа II, Шереметев, как следует из бумаг, принужден был скрывать свое имя, назвался русским «ротмистром Романом», переменил платье, имел общий стол со свитою, в то время как Алексей Курбатов представлял первое лицо. В начале февраля Шереметев тайно, переодевшись в чужое платье, ездил вперед посольства в Венецию, чтобы провести конфиденциальные переговоры, а заодно без формальностей поучаствовать в карнавале. Здесь к русской делегации присоединились находившиеся в Венеции по заданию Петра I младшие братья Бориса Петровича – Василий и Владимир.

21 марта 1698 г. русская делегация прибыла в Рим, где 83-летний папа Иннокентий XII оказал Шереметеву редкую честь: «не велел отбирать у него шпаги и шляпы при входе в аудиенц-залу, принял сам из рук его привезенные им грамоты, выхвалял мужественные его подвиги против неприятелей Святого Креста и допустил к своей руке, а сам поцеловал его в голову». На другой день Шереметев, в свою очередь, «препроводил к Первосвятителю соболье одеяло в девятьсот рублей, две драгоценные парчи и пять сороков горностаев»[3].

Во время переговоров с Шереметевым Иннокентий XII продемонстрировал прекрасную осведомленность в европейских делах: до вступления на папский престол он был нунцием в Варшаве и Вене, потом – архиепископом Неаполя. Внимательным образом следил папа и за поездкой по городам Европы Великого посольства, в котором самую активную роль играл молодой «царь московитов» Петр Алексеевич Романов[4]. Известный историк русско-итальянских дипломатических связей Е.Ф. Шмурло так описал настроения папы Иннокентия XII:

Все, что доходило до сведения Римского первосвященника о действиях этого посольства и, главным образом, самого царя; что мог наблюдать и сам он непосредственно у себя дома в Риме, несказанно радовало главу Римской церкви, позволяя питать самые светлые надежды, строить самые широкие, обольстительные планы[5].

Большие надежды возлагал папа и на делегацию русских во главе с Шереметевым:

Приезду в Рим боярина Шереметева предшествовал слух, что он едет в Вечный город по заранее данному обету: поклониться нетленным мощам великих апостолов Петра и Павла, в благодарность за дарованные ему победы на турками; что он даже намеревался, да и не он один, а и некоторые другие видные русские из приезжих, перейти в католичество. Своим поведением в Риме Шереметев давал видимое основанию папскому двору верить в справедливость таких слухов.

Сам воздерживаясь от каких-либо обещаний, Шереметев приказал самому доверенному из своих людей, крепостному дворецкому Алексею Курбатову торжественно принять католичество[6]. Перед выездом русских из Рима, Иннокентий прислал Шереметеву золотой крест, вмещавший частицу Древа Животворящего Креста Господня, и приказал извиниться, что «не может, по причине болезни, лично вручить ему это победоносное знамение»[7].

Далее Шереметев со свитой – через Террачину и Капую – продолжили путь на Неаполь: «в семи колясках, две фуры с мехами, да два воза под рухлядь». 8 апреля, в день прибытия в Неаполь, была сделана запись в дневнике путешествия:

От оного города с десять миль стоит гора превеликая, называемая Везувия, которая непрестанно горит, и в день огонь видно; вверху оной горы весьма превеликий огонь исходит с великим шумом, так что в большой страх приводит человека[8].

Подготовившись в Неаполе (также находившегося тогда под властью испанской короны) к трудному переходу на Мальту через Сицилию, путешественники отправились далее морем:

Апреля 12 дня во вторник шестые недели великого Поста поехали из Неаполя до Мальты морем, наняв две фелюки, на которых фелюках по осьми гребцов, девятый кормщик, а дано до острова Сицилии до города Мессины с обеих фелюк пятьдесят червонных[9].

Учитывая возможность нападения пиратов или турок, Шереметев с братьями и ближней свитой плыл на втором корабле, отправляя первый вперед для разведки.

Последним пунктом путешествия на калабрийском берегу был порт Тропеа – путь оттуда до Мессины на Сицилии (60 морских миль) описан в «Записке» достаточно подробно. Особенно поразил путешественников остров Стромболи (Стромболий) с действующим вулканом:

Апреля 21 дня побежали парусом далеко от берега, и в Мессину на остров Сицилианский прибежали часов за шесть до вечера. <…> В море миль за 50 стоит гора, которая зовется Стромболий: кругом ее 15 миль, а наверху той горы непрестанно горит мили на две кругом, и говорят, что тут жилище дьяволов, и так они в том уверены, что и нам так сказывали, и многие де были такие причины, что многие фелюки с людьми дьяволами утаскиваемы были к той горе, и потопляемы в море, а ныне кто едет мимо той горы, ставят круг фелюк многие кресты, и тем де спасаются: а пешие де люди к той горе, выходя из фелюк знаменовавшееся крестным знамением ходят, только за превеликим от огня шумом близко придти невозможно[10].

В порту Мессины, при высадке на берег, у путешественников, по приказу местного испанского начальства, отобрали всё оружие – в приморской корчме Шереметев со свитой простоял четверо суток. Читая описание Мессины в «Записке» Шереметева, следует учесть, что к моменту прибытия в город русской делегации город еще не оправился от последствий восстания горожан против испанского владычества в 1674 г., поддержанного тогда французской короной. Восстание в конце концов было жестоко подавлено испано-голландским морским десантом: непокорная Мессина была лишена всех привилегий и объявлена «мертвым городом». В «Записке» Шереметева читаем: 

Мессина город старой, и от Француза и от своего Гишпанского Короля разорен, тому лет с пятнадцать, за то, что они Французу поддалися, а потом Француз от них отступился, и за ту измену они разорены от своего Короля: и зело тут люди скудны[11].

В Мессине путешественникам рассказали,

что до приезду нашего в Мессину за пять дней шли из Англии два корабля в Мессину купецких, на которых на оном было сорок пушек, а на другом двадцать четыре, и не допустя до Мессины за несколько миль, в ближних местах напали на них четыре корабля турецких из Триполи и Туниса: был у них превеликий бой, и меньший Английский корабль взяли Турки, а большой отбился и пришел в Мессину за день нашего приезду, который корабль мы видели[12].

Из мессинских достопримечательностей «Записка» особо отмечает cобор, посвященный Деве Марии: «Тут в Мессине в церкве Образ Пресвятые Богородицы зело чудотворный…»[13].

Дни католической Пасхи 1698 г. Шереметев со свитой провели в Мессине и участвовали во всех праздничных церемониях. Как и обещал в Риме настойчивый в «обхаживании» высоких русских гостей папа Иннокентий XII, на эти дни в Мессину приехал его внук, граф («дюк») Пиньятелли. Он и Шереметев обменялись визитами:

И был у Боярина тот Дюк прежде, потом был боярин у него, и дарил он Боярина образом Богоявления Господня: тот Образ сделан весь из корольков зело преизрядно и драгоценно. А Боярин его дарил соболями, и тот Дюк поступил с Боярином весьма любительно[14].

Особую роль во всех этих церемониях играл вошедший в роль «дворецкий» Шереметева:

Алексей Курбатов, тот уже теперь держал себя, как настоящий добрый католик, признал заблуждения своей «схизмы» и обещал деятельную поддержку католических священников в Москве, в частности, особенно желательные для Римской курии – доступ этим священникам в дома высшей знати, на положении учителей подрастающего поколения[15].

26 апреля 1698 г. русская делегация на тех же двух кораблях отправилась дальше, вдоль восточного берега Сицилии, и на следующий день достигла Катании, также переживавшей драматический период своей истории: не так давно здесь произошло сильное извержение вулкана Этна, и почти весь город был погребен под слоем лавы и пепла. А потом сильнейшее землетрясение окончательно разрушило город. В «Записке» Шереметева читаем:

Катания город есть тот, в котором мощи Святого Льва Епископа Катанского, они лежат в церкве в олтаре под престолом, которая церковь от трясения земли распалася вся. Тот город острова Сицилийского строен по Потопе Симом Ноевым Сыном, и посвящение Божие над ним было такое: прежде тому лет с пятьсот от трясения земли город распался весь, а иные домы пошли под землю, и людей погибло премножество; потом, от иных людей опять построился, а <…> трясение было в том городе три дни, и в те дни все жители исповедовали грехи своя и причащалися: и того третьего дня от того трясения в том городе всякое здание кроме цитадели всё упало. Оная церковь Святого Льва Епископа Катанского упала же, только остался олтарь, в котором мощи его, и людей тут 15 000 погибло в церкве, только остался один священник, который ухватился и держал Тело Христово; а во всем городе погибло людей 25 000, и в нынешнем году <…> было в том городе трясение же, только тем трясением городу и людям никакого вреда не учинило[16].

Исключительное впечатление на русских путешественников произвел сам находящийся рядом с Катанией огромный вулкан:

Близ того же города миль с десять, есть гора превысокая, именуемая Этна, которая горит великим пламенем, и выкидывает из нее огненные превеликие камни, и по той горе часто бывают источники огненные. А в от Р.Х. 1681 годе из той горы потекли великие огненные лавы, и текли по обе стороны того города, шириною на милю не захватив того города; и здания все, которое в тех местах было, и виноградные и иных много дерев сады пожгло, и не токмо то, но и горы каменные от того огня развалилися, и море в то время от того огня на несколько сажен уступило, которого течения лав было три дни, и на тех местах и доднесь не растет ничто: а как та гора начала гореть, и тому сказывали только 26 лет, и видно то всё распадение города и попадение земли и доднесь, чему мы самовидцы: а во время де того трясения, сказывали, не токмо тот город Катания развалился, но и иные многие, которые близ Катании города. И села тоже потерпели, от чего де погибло людей 150 000[17].

28 апреля корабли Шереметев достигли Сиракуз:

Ночевали в городе Сиракузе, который стоит над самым морем, и крепость великая: а как приехали в Порт и пристали, спросили, кто приехал? а есть ли паспорт? И взяв паспорт, носили его к Губернатору. И Губернатор того часа к пристани выехал сам в карете, и был у Боярина в фелюке, отдавая поклон, и просил Боярина стать в особом знатном доме, а не в корчме. И того вечера оный Губернатор прислал к Боярину много довольствия явств и питии. Сей Губернатор нынешнему Мальтийскому Гранд-Магистру родственник[18].

30 апреля путешественники достигли Порта-Пассара («тут великая и славная во всем сицилийском острове рыбная ловля»), а на следующий день, уже покидая берег Сицилии, были встречены эскадрой из семи мальтийских кораблей во главе с адмиралом Спинолой, которую выслал навстречу высокому русскому гостю Великим магистром Мальтийского ордена Рамон (Раймунд) Переллос де Роккафулл.

2 мая 1698 г. Шереметев был торжественно встречен в Ла-Валетте: адмирал Спинола и главный церемониймейстер Мальтийского ордена сопроводили русского гостя до резиденции, отведенной ему в доме покойного великого магистра Никола Котонера. 4 мая Шереметев имел аудиенцию у действующего руководителя Мальтийского ордена:

Рокафулл вышел к нему и повел в приемную. Шереметев произнес речь, сначала стоя, когда говорил титул царский (в которое время и великий магистр стоял, сняв шляпу), потом, сидя в креслах под балдахином, против великого магистра. Последний поцеловал подпись царскую на грамоте; благодарил Шереметева за посещение; изъявил радость, что видит в отечестве своем столь знаменитого мужа[19].

На следующий день Шереметев отправил к Великому магистру подарки «из разных мехов и парчей»; щедро одарил «главных кавалеров» Мальтийского ордена. 9 мая он был приглашен к обеденному столу Великого магистра, который

возложил на него алмазный Мальтийский командорственный крест, обнял Шереметева три раза и вверил ему, согласно изъявленному желанию, начальство над двумя галерами, долженствовавшими выступить против турок[20].

Пробыв на Мальте неделю, русские путешественники отправилась с Мальты в обратный путь: 12 мая они опять были в Мессине («и тут в Мессине жили за некоторыми нуждами 13, 14 и 15 числа»), 16-го – в Тропеа, 21-го – в Амальфи, а 22-го – в Неаполе. Оттуда Шереметев ездил на побережье Адриатики в Бари на поклонение мощам св. Николая Чудотворца. 4 июня он вновь был в Неаполе, жители которого были напуганы небывало сильным извержением Везувия:

Грозный вулкан, с ужасным гулом, треском и страшными громовыми ударами, выбрасывал раскаленные каменья на три или четыре мили; огненная лава поглощала окрестные жилища; изранено, погибло множество людей; до тридцати тысяч бежало в Неаполь; в оба дня нельзя было ходить по улицам, покрытым пеплом более, нежели на четверть аршина; на третий, после церковного хода, сильный дождь утушил ночью пламя и спокойствие в городе восстановилось[21].

11 июня 1698 г. Шереметев снова был в Риме, виделся с папою, у которого получил ответные грамоты русскому царю и австрийскому императору Леопольду. Затем побывал во Флоренции, где встречался с Великим герцогом Тосканским Козимо III. 30 июня Шереметев прибыл через Болонью в Венецию, где собралось к тому времени немало русских в ожидании царя Петра, путешествовавшего по Европе в составе Великого посольства. <…>

Итак, Борис Петрович Шереметев побывал на Сицилии (по дороге из Неаполя на Мальту и обратно) в апреле-мае 1698 г. А спустя два месяца, в июле 1698 г., примерно по тому же самому маршруту проплыл другой русский путешественник – П.А. Толстой. <…>

Обстоятельства сложились так, что возвращение в Москву из далеких путешествий Б.П. Шереметева было непростым. Царь Петр Алексеевич тогда еще вынужден был считаться с влиятельной верхушкой православного клира во главе с патриархом Адрианом, которой очень не нравились контакты русских с «латинянами». Так, в июне 1698 г., еще во время нахождения царя за границей, в Москве состоялся церковный Собор, на котором за пропаганду католицизма был расстрижен, предан анафеме и сослал в отдаленный монастырь близкий к семейству Шереметевых (и некогда активно ездящий в Италию) дьякон Петр Артемьев.

Как бы там ни было, перед встречей с царем, Борис Шереметев предпочел взять длительную паузу, задержавшись на несколько месяцев в своих украинских вотчинах. Только разведав (по-видимому, через своих братьев и ранее отправленного в Москву Курбатова) все обстоятельства и сочтя их для себя благоприятными, Шереметев прибыл в Москву 10 февраля 1699 г., представ перед царем Петром «в немецком платье, с Мальтийским командорственным крестом и драгоценной шпагою». После этого царь приказал записать во всех официальных бумагах, касаемых Шереметева, что титло его, сверх боярского достоинства, еще получило приращение, и как в Боярской Книге, в Росписях и других бумагах, так и сам бы он писался: Боярин и Военный свидетельствованный Мальтийский Кавалер. 

В дальнейшем Б.П. Шереметев стал одним из самых доверенных военачальников царя Петра: в 1701 г. он получил титул генерал-фельдмаршала, а в 1706 г. был возведен в графское достоинство.

к истории паломничества великого князя Константина в Святую Землю

в 1859 г.

Кирилл Вах

(из книги "Русская Сицилия", 2-е изд, под ред. М. Г. Талалая. М.: Старая Басманная, 2013, стр. 191-207) 

Италия, с конца 1830-х гг. сделалась местом отдыха или даже длительного пребывания для многочисленных представителей российской аристократии, интеллигенции и художников, соперничая в этом отношении лишь с Францией. Тут начинались морские коммуникации, связывавшие Европу с Христианским Востоком и Турцией. Некоторые наши соотечественники предпочитали использовать эту возможность, чтобы поехать на поклонение святым местам Православной Церкви, к которой они принадлежали. Для таких русских путешественников италийские просторы становились пропилеями, по которым они входили в пространство паломничества. Достаточно вспомнить путешествие в Иерусалим графа Н.В. Адлерберга в 1845 г. или поездку в Святую Землю Н.В. Гоголя в 1848 г. Не менее характерным примером служит и путешествие из Палермо в Иерусалим в 1859 г. брата императора Александра II, генерал-адмирала российского флота, великого князя Константина Николаевича, начавшееся с посещения Сицилии.

Великий князь Константин, второй сын Николая I, в отличие от своего старшего брата Александра, появился на свет в 1827 г., когда его отец уже был императором и потому в придворных кругах иногда титуловался Багрянородным. При крещении император дал ему далеко неслучайное в российской императорской семье имя[1]. Имя «Константин» в течение нескольких столетий имело сакральный характер для всей церковно-политической идеи греческого Востока[2]. Екатерина Великая, назвав так своего второго внука – Константина Павловича – питала надежду со временем посадить его на престол в Константинополе. Для этого она желала силой русского оружия воссоздать на Босфоре православную греческую империю[3]. Намерениям этим не суждено было осуществиться, но ее Греческий проект, претерпевая значительные изменения, оставался в числе приоритетных для российской внешней политики на протяжении всего существования Российской империи.

Едва ступив на престол, император Николай I дал понять, что он видит себя покровителем православных христиан на Востоке и что традиционный для России вектор движения в этом направлении будет продолжен. Уже через месяц после появления на свет великого князя Константина Николаевича, 8 октября 1827 г. в Наваринском сражении объединенная эскадра русских, английских и французских кораблей уничтожает турецкий флот. Причиной военных действий стал отказ султана признать автономию Греции. Закономерно, что один из российских фрегатов, участвовавших в этом бою назывался «Константин». Вскоре началась русско-турецкая война 1828-1829 гг., закончившаяся официальным признанием османами независимости Греции. Когда в 1831 г. внезапно скончался Константин Павлович, царь присваивает своему сыну звание генерал-адмирала, чтобы закрепить за ним собственный уникальный статус в империи. Константину не исполнилось тогда еще и четырех лет. Воспитание и образование юного генерал-адмирала, с детства выделявшегося природным умом и способностями к учению, было не столь демонстративно политизировано как в случае с его дядей. Вместо воспитательницы гречанки при нем находились военные моряки; он не говорил по-гречески, однако прекрасно знал историю Византии и Православной Церкви. История походов Олега и Святослава в Царьград пленяла его воображение. Когда в феврале-марте 1844 г. он сдал свои последние экзамены и формально завершил учение, отец устроил ему еще один последний экзамен – официальную поездку в Константинополь и на Православный Восток[4]. Это была первая самостоятельная политическая стажировка Константина. Хотя 17-летний царевич не имел никакого дипломатического поручения и не вел официальных переговоров, этот визит сам по себе произвел сильное впечатление в византийском сознании христиан османской империи. Лишь после успешного возвращения Константина Николаевича в столицу ему в качестве награды за успешно выполненное поручение императора можно было отправиться вслед за родителями на Сицилию[5].

Прошло 13 лет и в 1859 г. великий князь Константин Николаевич вновь оказался гостем Сицилии, но уже при совершенно иных обстоятельствах. Скажем несколько слов о периоде, характеризующем отношения России к Востоку и Западу во второй половине 1850-х гг.

Николай I скончался во время Крымской войны. На престол вступил новый император, старший брат Константина – Александр II. Внутриполитическая ситуация в стране сразу же изменилась. Вокруг царя и с его согласия появилось несколько серьезных партий, составившихся из высших чиновников и представителей аристократии. Одну из них – партию константиновцев – возглавил великий князь Константин Николаевич. Именно он стал движущей силой, всех либеральных реформ своего брата в начале его царствования. По поручению царя Константин Николаевич принял на себя руководство деятельностью комиссий, готовивших освобождение крестьян, благодаря чему в короткое время успел нажить себе многочисленных и очень влиятельных врагов. В этих обстоятельствах в середине 1858 г. он объявляет о намерении уехать за границу. Предлогом для такого решения великий князь называет усталость и необходимость сосредоточиться на проблемах флота, во главе которого он стоял.

Встал вопрос: куда в Европе можно было поехать надолго? Германия находилась слишком близко. Австрию в России презирали, а императора Франца-Иосифа сравнивали с Иудой за его предательство во время Крымской войны. Англия оставалась враждебно настроенной по отношению к России. Во Франции было слишком много политики вокруг секретных предложений Наполеона III: этим занимались другие. Естественным образом при мысли о длительном путешествии всплыла Сицилия и, конечно, Православный Восток, посещение которого сделалось после Крымской войны едва ли не обязательным пунктом для путешествующих русских аристократов. Великий князь перед отъездом решительно заявил, что собирается заниматься только морским делом и видит себя в этом заграничном путешествии только генерал-адмиралом русского флота[6]. Но как раз находясь во главе эскадры, великий князь получал как бы законное с дипломатической точки зрения право перемещаться по всему региону Средиземноморья. Первоначально он намеревался остановиться на Сицилии и затем посетить Неаполь, Рим, Грецию, Египет и Испанию[7]. Намереваясь демонстративно уехать из России, великий князь желал с одной стороны, чтобы о нем на время забыли, но с другой стороны не собирался прекращать начатую работу. Сицилия для него была идеальным местом: там почти не было в тот момент представителей русской аристократии, но существовали коммуникации и все современные средства связи, включая телеграф, почтовое сообщение и наличие собственного фельдъегеря для секретной переписки и надежной связи с Петербургом.

Кроме этого, базируясь на Сицилии, Константин Николаевич рассчитывал, что ему удастся, наконец, осуществить свою заветную мечту о поездке в Иерусалим. На этом настаивали те, кто вместе с ним занимались в тот же самый момент русским паломническим проектом в Палестине: Б.П. Мансуров, А.В. Головнин, директор Русского Общества Пароходства и Торговли А.Н. Новосельский и некоторые другие. Посещение Константином Николаевичем Палестины, по их мнению, помогло бы не только ускорить процессы покупки необходимых земельных участков на территории Турции, в частности в Иерусалиме, но и заметно ослабить недоверие к Иерусалимскому проекту в Петербурге. Однако при отъезде великого князя из столицы получить разрешение императора на путешествие в Иерусалим оказалось невозможным, ввиду резко негативного отношения к этому предложению министра иностранных дел А.М. Горчакова. Поэтому Константин Николаевич решил просить разрешения императора в личном письме, которое он намеревался отправить к нему из Сицилии. О том, что поездка в Иерусалим планировалась им еще в Петербурге, говорит тот факт, что проезжая по Германии, Константин Николаевич назначил встречу в Иерусалиме немецкому филологу Константину Тишендорфу. Последний от имени великого князя поехал затем хлопотать в Петербург о даровании ему средств для путешествия на Синай, чтобы доставить в Петербург найденный им в монастыре Св. Екатерины древнейший рукописный кодекс Библии.

Сицилийское путешествие великого князя, предпринятое им совместно с супругой и старшим сыном, никак не освещалось в российской прессе. Краткие, но интересные сведения об этом путешествии мы можем почерпнуть из дневника самого великого князя[8]. Недавно были опубликованы письма к родным его супруги, великой княгини Александры Иосифовны, где содержится любопытная информация о поездках великокняжеской семьи по Сицилии[9]. Дополняют сведения биографические материалы, составленные секретарем Константина Николаевича А.В. Головниным. На основании этих источников мы можем достаточно подробно судить о времени пребывания великого князя Константина Николаевича на Сицилии.

Русская эскадра в составе фрегата «Громобой», корабля «Ретвизан», корвета «Баян», к которым позднее присоединился пароход «Рюрик»[10] появилась в порту Палермо 22 декабря 1858 г. Приближаясь к знакомым берегам, Константин Николаевич испытывал приятное чувство. «Я встал в 6 часов и в сумерках первый увидел Monte Pellegrino, Capo di Gallo и Monte Zafferano. Все знакомые места. Радость их помаленьку узнавать. Жаль, что погода серая и впечатление не то, что я бы желал» – записал он в дневнике[11]. Виды южной природы оказывали благотворное влияние на самочувствие и настроение всех участников путешествия[12]. Палермский залив красотою готов был поспорить с заливом Неаполитанским и с проливом Босфор, так что, по словам А.В. Головнина, невозможно было решить какой лучше: «Кажется, что о них можно сказать то же, что о трех грациях: та из них представляется красивее, на которую смотришь»[13]. Для пребывания великокняжеской четы была выбрана вилла Оливуцца, та самая, где жила императрица Александра Федоровна в 1845 г. и где ее навещал сам Константин Николаевич. На правах бывалого человека, великий князь едва занял место в экипаже, сразу же взялся показывать жене город: они проехали кругом рыбацкой гавани, вдоль моря по набережной до Колоннетты, заехали на Дворцовую площадь и затем по улице Макведа отправились на виллу Оливуцца[14]. Окрестности города показались путешественникам еще прекраснее: каждый бедный домик, каждый обрыв, каждое дерево казалось легко могли бы стать предметом прекрасного рисунка[15]. С 1845 г. вилла Оливуцца несколько изменилась. Появились новые пристройки, где поселилась Александра Иосифовна. Сам Константин Николаевич занял свои старые комнаты, в которых он жил в 13 лет назад. Тотчас по прибытии он повел жену полюбоваться знаменитым вечно цветущим[16] садом Оливуццы, который стал еще лучше и очень понравился великой княгине[17]. Нужно сказать, что этот сад производил неизгладимое впечатление на всех посетителей виллы и придавал неповторимое очарование жизни тех, кто мог позволить себе пользоваться его гостеприимством.

На следующий день утром великий князь прогулялся со своим секретарем А.В. Головниным по окрестностям, показав ему Цизу и грот Данизинни. Затем на виллу с визитом прибыл вице-король, а после завтрака, несмотря на моросящий дождь, Константин Николаевич вновь повез жену на экскурсию. Они осмотрели Новые ворота, прошлись пешком до «Четырех углов» и посетили местные церкви[18]. Наступал Новый Год и вечером 24 ноября в доме устроили елку, которая более всего понравилась маленькому Николе[19] – старшему сыну великого князя, сопровождавшему родителей в путешествии.

А.В. Головнин описал сложившийся на вилле порядок жизни великого князя и его семьи. «По утрам он занимался бумагами по делам, которые ему привозили ежемесячно фельдъегеря из Петербурга, и по переписке своей с разными лицами. Затем обыкновенно ходил пешком в гавань, где посещал нашу эскадру, возвращался в Оливуццу к завтраку, после того ездил по окрестностям с великой княгиней, обедал обыкновенно со всеми лицами свиты, а вечер проводил с великой княгиней, занимаясь музыкой. К обеду приглашались обыкновенно по очереди офицеры эскадры и по временам почетные жители города Палермо»[20]. В воскресные и праздничные дни Константин Николаевич присутствовал на православном богослужении, проходившем в корабельной церкви на фрегате «Громобой». Не прекращалась и светская жизнь, поскольку великий князь должен был принимать визиты и участвовать в некоторых приемах, о которых упоминается в его дневнике.

На Сицилии Константин Николаевич получил возможность сосредоточиться и продолжать работу по всем тем направлениям, которые он курировал по поручению царя будучи в Петербурге. «Великий князь – сообщает А.В. Головнин – находился в постоянной переписке с И.Н. Ростовцовым по делу об освобождении крестьян. Ростовцов был в то время председателем Редакционных Комиссий, которые занимались составлением проекта той реформы, которая должна была обессмертить имя Императора Александра II»[21].

С 28 по 30 декабря продолжался сильнейший шторм на море, который затронул и бухту Палермо. В этот момент все внимание генерал-адмирала было обращено на действия эскадры. В итоге российские корабли удалось удержать на якоре; были получены лишь незначительные повреждения, хотя в гавани буря частично разрушила мол и набережную. Один австрийский корабль сорвало с места и разбило: команду удалось спасти на катере, подоспевшем с фрегата «Ретвизан». Как только опасность миновала, все опять вернулось к прежнему размеренному ритму. Вдвоем с супругой великий князь 30 декабря ездил в монастырь Санта Мария ди Джезу полюбоваться видом, который он срисовал в свой альбом[22]. 6 января 1859 г. путешественники посетили собор в Монреале, на следующий день морскую пещеру Ринеллы и монастырь Mater Gratiae. Несмотря на то, что великокняжеская семья часто совершала прогулки в окрестностях Монте-Пеллегрино, совершить паломничество на гору они смогли лишь 8 января. До креста путники ехали на ослах, а Александру Иосифовну несли на носилках. Далее Константин Николаевич пошел пешком. «После пещеры, – записал он в дневнике, – отправились к колоссальной статуе Розалии, что на скале над морем. Восхитительный вид. Назад вниз жинка шла почти все время пешком и от того очень устала. Вся экспедиция прекрасно удалась»[23]. Вообще в дневнике великого князя сохранились упоминания о посещении многих монастырей и храмов в городе и близь Палермо. 16 января они осматривали монастырь Св. Екатерины: «очень богато и чисто, но не по-монастырски»[24]. 21 января они были в другом монастыре, Gran Cancelliere, в котором 13 лет назад Константин Николаевич присутствовал на пострижении молодой монахини. «Монастырь гораздо беднее, чем Екатерининский, но монахини веселые и ужасные болтуньи»[25]. Головнин отмечал, что пользуясь разрешением римского понтифика, Константин Николаевич осмотрел в Палермо три женских монастыря. «Эти посещения были праздником для затворниц, которые приготовили для гостей разное угощение: мороженое, конфеты, варенье и т. п.; как дети обступили их и весело разговаривали… В Палермо на главной улице (Толедской) было несколько женских монастырей, которые занимали обыкновенно один этаж дома, где помещались в других этажах лавки, жили актеры, актрисы и пр. Говорят, что в помещение монастыря вели особые лестницы и что не могло быть сообщения с другими обитателями того же дома. Когда по Толедской улице проходили войска с музыкой, бедные монахини выбегали на балкон и из-за решетки любовались ими»[26]. Посещения монастырей и храмов в Палермо оставило благоприятное впечатление в душе великого князя, который, судя по дневнику, сознательно избегал рассуждений на социально-политические темы. По этой же причине, он старался ограничить свое участие в светской аристократической жизни Палермо пределами необходимой вежливости. Большую часть времени он проводил в кругу своей семьи и офицеров эскадры. Таковыми же были и его путешествия по окрестностям Палермо. Тем временем его секретарь не мог не отметить ту сторону жизни сицилианского общества, которую так тщательно старался игнорировать великий князь.

Чем очаровательнее казалась природа в Сицилии и Неаполе, тем прискорбнее и отвратительнее являлись дела людей, именно вся система действий правительства и духовенства… В Палермо говорили, что там на каждого жителя приходится по одному полицейскому, по одному шпиону и одному монаху. Если численное отношение и не совсем верно, то, тем не менее, оно правильно выражает господствовавшую систему. Множество монастырей, наполненных тунеядцами и владевших огромными имениями, которые дурно управлялись и не приносили половины должного дохода, были настоящею язвою края; монахи и вообще католическое духовенство как-то особенно умели поселять в образованных классах религиозный индифферентизм, а в низших сословиях суеверие и воспитывать несколько невежественных фанатиков. Религия очевидно более всего теряла при этом порядке вещей и ничего не могло быть менее сходно как с одной стороны весь образ действия католического духовенства, обряды и беспрерывные уличные процессии и церемонии, жизнь в монастырях – а с другой нравственное учение Евангелия. Можно сказать, что правительство и духовенство систематически портили население и дружными усилиями удаляли от него духовное развитие, чувства благородства, честность и религиозность. Убеждения эти Головнин вынес не из разговоров с лицами, составлявшими тайную оппозицию, с либералами и вольнодумцами, ибо по своему официальному положению он не мог знать и видеть их, но из знакомства с лицами правительственными, которые не скрывали своих действий и не видели в них ничего предосудительного. Такой порядок вещей не мог продолжаться долго[27].

21-23 января великий князь посвятил плаванию в Мессину, для осмотра пришедшего туда нового российского корабля «Синоп» и по пути видел ночное извержение Этны[28]. 24 января к русскому обществу в Палермо присоединился адмирал Путятин, с которым вновь были совершены экскурсии в Монреаль и другие достопримечательности.

Вместе с тем грядущие политические изменения и неизбежность военных событий в Италии становились все очевиднее. «Мне кажется, что война делается с каждым днем вероятнее» – записал Константин Николаевич в дневнике[29]. В связи с общим напряжением два российских судна 2 февраля 1859 г. по требованию местных властей решено было отправить в Мессину. Положение великокняжеской семьи могло оказаться чреватым ненужными дипломатическими осложнениями. Пришлось задуматься сначала о переезде из Палермо, а в дальнейшем и об отъезде с острова. 5 февраля днем два остававшихся в порту корабля эскадры «Громобой» и «Ретвизан» вышли в море и встали на внешнем рейде. Вечером того же дня августейших гостей с визитом вежливости навестил вице-король. Возможно, тогда было решено перед отъездом из Италии нанести визит королю Обеих Сицилий в Неаполе, чьими гостями великокняжеская семья являлась в Палермо.

Оставался и один нерешенный вопрос: поездка великого князя в Иерусалим. Еще в Петербурге было запланировано и одобрено посещение августейшей четой Греции ради встречи Пасхи на православной земле[30]. А из Греции было рукой подать до Палестины. Но для этой поездки необходимо было получить разрешение государя. И Константин Николаевич решается вызвать из Иерусалима к себе в Палермо Б.П. Мансурова, что бы с личным письмом отправить его к царю. Это решение великого князя сообщает Мансурову в своем письме А.В. Головнин:

Его Высочество намерен теперь:

1. По вашем приезде сюда поговорить с вами подробно о поездке его в Иерусалим.

2. Если вы признаете оную полезную и не представляющую неудобств, отправить вас в Петербург с письмом к Государю, которого просить: а) расспросить вас подробно обо всех восточных делах, б) просить дозволения Его Величества ехать в Иерусалим, в) просить Государя командировать вас за границу от Морского ведомства бессрочно для окончания начатых дел.

3. Если Государь согласится на поездку Великого Князя вам необходимо будет привезти это согласие в Грецию и условившись с нами отправиться в Палестину, устроить там все, что нужно, встретить Великого Князя в Бейруте или Яффе и сопровождать во все время путешествия по Святой Земле.

4. Если согласия не последует, вы будете свободны в ваших движениях имея командировку от Морского министерства[31].

Любопытно, что Мансуров приехал в Палермо на почтовом пароходе утром 6 февраля, а уже после завтрака эскадра вышла в море по направлению к Мальте и вернулась назад в Палермо лишь в ночь с 21 на 22 февраля.

7 февраля «Громобой» и «Ретвизан» прибыли в Мессину и соединились с двумя другими кораблями. После завтрака на фрегате и торжественной встречи на берегу великокняжеская семья поехала осматривать город: собор Св. Франциска Ассизского, монастырь Св. Григория и местность по направлению к мысу Фаро. Ни проходивший на следующий день в городе уличный карнавал, ни местный театр не понравился великому князю. Его супруге жизнь в Мессине показалась скучной. В Мессине было холодно, ветрено и дождливо[32]. Высокие гости предпочли городской гостинице собственные каюты на фрегате, которые по свидетельству Александры Иосифовны были «гораздо теплее, чем все те дома, в которых мы доселе – зябнув – жили»[33]. Зато поездка в Таормину и посещение древнегреческого театра вызвала у великого князя приятные воспоминания о прошлом[34] и наполнило воодушевлением его супругу. «Я доселе не видала ничего более любопытного, – писала Александра Иосифовна к родным. Очень немногие путешественники сюда заглядывают, а дамы почти никогда. Декорациею этого театра служит лазурно-голубое море и величественная громада Этны! Нельзя вообразить себе ничего прекраснее. Этот вид мог бы быть еще привлекательнее, если б небо было ясно и если б вершина Этны не была заслонена облаками. Мы возвратились поздно вечером вполне довольные тем, что видели»[35]. На следующий день путешественники побывали в Сиракузах. Проделав весь путь на фрегате, который шел вдоль берегов Сицилии, они могли вполне оценить Этну с моря. «Этот вид так поражает, что ни на что другое более не смотришь. Вид этой исполинской горы невыразимо прекрасен; я была вне себя» – делилась увиденным великая княгиня. Путешественники посетили почти все известные достопримечательности Сиракуз и окрестностей: церковь, устроенную в античном храме Минервы, древнегреческий театр, Музеум со статуей Венеры, источник Аретузы, античные амфитеатр и цирк, храм Юпитера, Ухо Дионисия, которое оказалось затопленным из-за дождей, Малые каменоломни или Латомии, с разведенным там живописным садом и, наконец, христианские катакомбы – служившие городским кладбищем[36]. В тот же день фрегат взял курс на Мальту, где августейшие путешественники пробыли неделю, гостями британских властей острова. В ночь с 22 на 23 февраля «Громобой» вернулся в гавань Палермо, причем найти ее в темноте помог только вертящийся городской маяк[37]. В Палермо великого князя дожидался Мансуров и прибывший туда с бумагами из России фельдъегерь.

Фельдъегерь привез множество бумаг, потребовавших срочного разбора. За этой работой прошло 22, 23 и 24 число. Великий князь вынужден был даже отказаться от прогулок, чтобы закончить государственные дела. В конце дня он сел писать длинное письмо царю; сказалось общее напряжение и письмо пришлось отложить до утра. Вечером во время службы в домовой церкви на вилле Оливуцца, Константину Николаевичу сделалось дурно, он почти потерял сознание. Следующим утром письмо, содержащее просьбу о поездке в Иерусалим, было кончено[38]. Позднее секретарь великого князя вспоминал:

Его Высочество давно уже желал побывать в Палестине, но политические обстоятельства не дозволяли Ему предпринять подобное путешествие –. Письмо Его к государю, в котором он испрашивал это дозволение, замечательно по глубине религиозного чувства, которое влекло его в Иерусалим, и покорности, с которой Он вперед покорялся всякому решению Его Величества[39].

25 февраля Мансуров выехал из Палермо в Петербург с письмом, в котором великий князь просил императора выслушать своего посланца лично и разрешить августейшей чете посетить Иерусалим. От себя Константин Николаевич писал:

Внимание Европы в эту минуту гораздо более обращено на Италию, чем на Восток. Из Афин до Палестины всего 4 дня ходу, и я полагаю, что если, находясь так близко от нее, я ее миную, это произведет на всем Востоке гораздо худшее впечатление, показывая со стороны России какую-то холодность и пренебрежение к делам Православия. Суматохи мое пребывание в Иерусалиме никакой произвести не может, потому что в это время, после Пасхи, он бывает почти пуст, поклонники уже все разъехались. Православной же церкви посещение впервые русского великого князя, брата Белого Царя, придаст непременно новой силы и нового веса, как то было после нашего посещения Афона в 1845 г., в котором с тех пор началась новая эра. Для меня же и для моей милой жинки это было бы величайшим утешением, благословением нашего семейного счастия и драгоценным воспоминанием на всю жизнь. Я убежден, что Ты в Твоем добром сердце это поймешь и разделишь наше желание. С упованием буду ждать Твоего решения. Но какое бы оно ни было, Ты вперед, разумеется, знаешь, дорогой Саша, что я ему безропотно покорюсь, как Твой верный слуга. Пишу я это в среду на первой неделе Великого Поста во время нашего говения[40].

Последующие три дня 26, 27 и 28 февраля великий князь почти не выезжал на берег, был на службах в корабельных церквях на «Громобое» и «Палкане», говел, исповедовался и причастился. 1 марта на фрегат к великому князю прибыл вице-король Кастельчикало с молодой женой, присутствие которой украсило вечер. Вице-короля сопровождал начальник полиции Манискалька. Гости провели на фрегате остаток дня, «вечером играли в карты и ужасно смеялись»[41]. На следующий день великий князь съехал на берег с утра, гулял в одиночестве а днем в компании посетил монастырь Св. Мартина, показавшийся ему дворцом. Жизнь путешественников в Палермо, казалось, вошла в прежнюю колею. Они гуляли и наслаждались видами, понимая, что время их пребывания на Сицилии быстро подходит к концу. 4 марта поездка через селение Сферрокавалло до Женского острова (delle femmine); 5 марта в Карини к развалинам замка князей Карини. 6 марта после посещения городской обсерватории, оборудованием которой великий князь остался очень доволен, состоялся прощальный обед, данный палермскими властями в честь именитых гостей. 7 марта фельдъегерь привез секретные депеши из Петербурга. «Все пахнет войной» – констатировал великий князь в дневнике. Пора было уезжать, поскольку великокняжеской чете предстоял еще визит в Неаполь.

А.В. Головнин, неотлучно сопровождавший великого князя в этой поездке так записал свои впечатления:

Пребывание в Неаполе продолжалось до Страстной недели и было вообще весьма невесело. Король находился в Казерте с своим семейством и был в это время при смерти болен. Великий князь вовсе не видал его. Вскоре по прибытии в Неаполь захворала великая княгиня, а затем сделался болен великий князь, и потому они вовсе не могли наслаждаться тем именно, что Неаполь представляет прелестнейшего, т.е. чудными окрестностями. В Неаполе великий князь был обрадован телеграфической депешей государя, в которой разрешалось ему путешествие в Иерусалим. Посему Он тотчас же распорядился следующим образом: из Неаполя Его Высочество решился идти на фрегате «Громобой», в сопровождении корабля «Ретвизан», в Грецию с тем, чтобы провести там дней 10 и оттуда идти в Яффу, а между тем отправил прямо в Яффу из Неаполя адъютанта своего Лисянского для необходимых приготовлений к путешествию в Палестине. На страстной неделе «Громобой» и «Ретвизан» снялись с якоря и перешли из Неаполя в Сорренто, где Их Высочества выходили на берег и ездили по окрестностям. Светлое Христово Воскресенье великий князь встретил на эскадре в Мессине, а через неделю после самого благополучного плавания прибыл в Пирей[42].

Головнин не упоминает, что 6 апреля за полчаса до предполагавшегося отплытия эскадры в Грецию неожиданно для себя Константин Николаевич получил телеграмму князя А.М. Горчакова. Министр извещал, что государю неугодно, дабы великий князь встречал Пасху в Греции[43]. Пришлось срочно поменять маршрут. 7 апреля «Громобой» остановился у Кастелламмаре и путешественники берегом поехали в Сорренто. На следующий день они продолжили плавание по направлению к Мессинскому проливу, где судно встретил шквальный ветер, мешавший движению вперед. Только 9 апреля удалось встать на якорь в гавани Мессины. Судя по дневнику Константина Николаевича, они уже не выходили на берег. Страстную Пятницу, Великую Субботу и Светлое Воскресенье путешественники встречали на корабле. Участвовали в службах, молились, красили яйца, разговлялись и поздравляли друг друга с Пасхой. Вечером в воскресенье 12 апреля фрегат «Громобой» снялся с якоря и, оставляя за кормой скалистые берега Сицилии, повез великокняжескую чету в Грецию и далее на Православный Восток.

<Волшебная страна ITALIA>

Публикация Н. В. Котрелева

(из книги "Русская Сицилия", 2-е изд, под ред. М. Г. Талалая. М.: Старая Басманная, 2013, стр. 271 и далее)

Автограф хранится в Отделе рукописей Российской Государственной Библиотеки (РГБ. – Ф. 109.1.9). Первое издание:  Иванов, Вячеслав. <Волшебная страна ITALIA> / Публ. Н. В. Котрелева // История и поэзия : Переписка И. М. Гревса и Вяч. Иванова / Изд. текстов, исслед. и коммент. Г. М. Бонгард-Левина, Н. В. Котрелева, Е. В. Ляпустиной. М.: Росспэн, 2006. С. 413-425.

I.

Мессина.

В полдень 4^го августа наш итальянский пароход «Ортигия» вступил в Мессинский пролив. Море представляло собой широкий поток, быстро текущий между двух земель. Оба берега были равно гористы; их очертания одинаково спокойны. Калабрийский берег был окутан легким туманом; сицилийский был ближе к нам, и мы ясно видели его  тут бурые, там зеленые скаты. Море казалось раствором синей краски; оно было ярко и непрозрачно.

Вид Мессины скромен. Небольшой город, расположенный по основаниям невысоких столпившихся гор, постепенно развертывал перед нами длинную линию своей набережной. Вдоль по берегу, равномерными группами, тянулись в ряд каменные дома того типа, который носит в Италии имя palazzo. Многие из них могут быть и по-русски названы дворцами. Они невысоки и часто черепичная кровля неожиданно надвигается без посредствующего карниза на большие окна бельэтажа. Здания, рассчитанные на несколько этажей, сохранили от землетрясений прошлого века только нижние свои части; верхние этажи были или не достроены, или разрушены.

Впереди далеко ушедший берег описывал крутой изгиб и возвращался закрученною косою. Коса останавливалась, заканчиваясь укреплениями, против середины набережной, и давала судам проход в уютную круглую гавань. Серповидное расположение бухты снискало городу в древнейшие времена название Занклы, т.е. серпа.[1] По лезвию серпа виднелись стены фортов и белая глава маяка. С высот, господствующих над городом, грозили две цитадели. Порт далеко не был переполнен судами. Три больших парохода стояли вдалеке на якоре; два других, под английским флагом, причалили у самой набережной; подле них густой ряд парусных судов окаймлял берег лесом стройных мачт.

В общем, картина была лишена оживления. Тем более оживленным казался наш пароход. На его палубе кипела и волновалась густая толпа. Ее большую часть составляли итальянские солдаты; они плыли в африканские колонии на Красном море и были видимым олицетворением «большой политики», которую пытается вести итальянское королевство. В их числе было несколько негров; последних нередко встречаешь в Италии в одежде солдат, клериков, монахов. Пароход нетерпеливо обступала, в ожидании пассажиров, стая лодок. Происходила суматоха, обычная при высадке на берег. Наконец, мы дождались очереди сойти с неустойчивой поверхности палубы на прыгающее дно лодки и вскоре вступили на почву Тринакрии[2] близь мраморного Нептуна, охраняющего мессинскую набережную,[3] среди хищной толпы мальчишек, носильщиков, проводников, посредников, застрельщиков и ловцов местных гостиниц, – толпы, которая оглушает иностранца, отнимает у него пожитки, влечет его за одежду, преследует его, доводит до бешенства и уже заставляет проклинать новую страну, только что открывшую пред ним объятия с такою ревностью гостеприимства.

Город, несмотря на торговое значение порта, несмотря на университет и правильный, оживленный вид главных улиц, имеет характер чисто провинциальный. В этом убеждают, прежде всего, нравы и физиономия населения. В городе издаются забавные, маленькие, серые газетки. Улицы, окружающие вами посещаемый центр, узки, круты, грязны и дики.

Посредине города, на просторной площади, пред широколиственными пальмами сквера и легким скульптурным фонтаном белого мрамора возвышается живописное здание собора. Его полосатый фасад сложен из широких пластов белого и узких – темно-красного мрамора. Местами каймы состоят или из узорных инкрустаций, или из сохранившихся еще кое-где поясов наивных рельефных изображений средневекового быта. Эта широкая пестрая поверхность прерывается тремя богатыми готическими порталами и неожиданно завершается колоссальным фронтоном, развивающимся, во вкусе Возрождения, из двух больших боковых завитков. Стрельчатое окно и треугольная почти готическая вершина фронтона отчасти восстановляет нарушенное единство строя. Вопреки смешению стилей, лицевая сторона собора производит гармоническое впечатление. Обходя здание, усматриваешь тут же смесь архитектонических начал. Стены и низкие башни, в дисгармонии с центральным куполом отчасти сохранили от поры Норманов, отчасти приняли из рук реставраторов свои готические формы. Внутри собор, неисправимо искаженный XVII^м столетием, привлекает любопытство посетителя своими грандиозными столпами, гранитными монолитами, некогда подпиравшими кровлю какого-то языческого капища, и своим темным деревянным потолком, с которого спускаются многочисленные подвесы лампад.

Древняя Мессина небогата древностями. Незаметные и незначительные фрагменты нескольких византийских и норманских зданий робко прячутся от любопытных взоров, застроенные со всех сторон. Большая часть церквей принадлежит эпохе после Возрождения. Мы избавили себя от труда обходить их, но не преминули совершить паломничество в Сан-Грегорио.

Вычурный барокко этой церкви имеет в себе что-то капризно-фантастическое. Несмотря на все различие места, эпохи и стиля, он вызывает в мыслях москвича воспоминание о Василии Блаженном. Ее колокольня издали обращает на себя внимание улиткообразными спиралями своей витой, остроконечной главы. Внутренность храма также удивительна. Стены выложены мелкими инкрустациями из разноцветных мраморов; эта мраморная мозаика образует изящннйщие орнаменты, геральдические знаки, изображения цветов и животных. Сан-Грегорио стоит на возвышенной террасе, на которую ведут монументальные лестницы. Под террасою лабиринт домов и узких улиц; а из-за этой каменной сутолоки светлеет яркая полоса густой и нежной морской синевы. Достаточно этой узкой синей полосы, чтобы обратить сияющую в ярких лучах солнца площадку между порталом церкви и балюстрадою террасы в удивительно красивый уголок.

Поднимаясь по узким переулкам на возвышенности, окружающие город, достигаешь массивных ворот с каменною аркой и надписью: «Вилла Гвелофония». Напрасно стучать в ворота: люди, выдающие звуками свое несомненное присутствие за ними, предпочтут пассивно*  выжидать дальнейших событий, нежели нарушить столь ценимое на Юге спокойствие для встречи непрошеного гостя. Приходится соображать механизм запора, отодвинуть с помощью висящей у ворот веревки внутренний засов и таким образом вторгнуться во владения богатого мессинского адвоката. Привратница, оглядев путника, поднимается и молча, ведет его в сад.

Некогда стоял здесь зáмок короля Рожера.[4] Теперь небольшой дачный дом владельца окружен обширным садом, расположенным по оврагам и по холмам, с которых открывается один из лучших видов на Мессину. Вот образец сицилийского сада. Он состоит из разбросанных там и здесь цветочных кустов и низкорослых фруктовых деревьев. Солнце стоит почти отвесно; на земле нет ни травы, ни тени. Адвокат со своей виллой должны часто испытывать беспокойство и огорчение Петра Шлемиля.[5] Узкие кирпичные лесенки ведут с холма на холм, все выше и выше. Наконец, останавливаешься на выжженной солнцем луговине, огражденной зарослями пыльного кактуса. Отсюда можно обозревать город, окрестные высоты, гавань и пролив. Бурые холмы, словно развороченные глыбы земли, окружают сзади Мессину. Их почва местами обнажена, местами закрыта чащами серых маслин. Поверхность, как бы взрытая колоссальным плугом, нагромоздившим холмы и прорезавшим глубокие долины, неумолимо подставлена пламенным иссушающим лучам. Впереди, под горою, –  Мессина: однообразная, бурая площадь черепичных кровель. Но угрюмый, выжженный пейзаж вдруг оживает, вдруг получает красоту и негу, как только глаз, словно далекую, горделиво улыбающуюся красавицу, завидит морскую мягкую, бархатистую синеву. А за своеобразно очерченною гаванью и за широкою дорогою пролива высоко поднимается и заключает картину туманная масса материка.

Пелорский маяк стоит над самою узкой частью пролива[6]. Поездка туда прежде всего знакомит с характером окрестностей Мессины, знаменитых своим плодородием и обилием тех плодов, которые немцы, а за ними и мы, зовем апельсинами, т.е. мессинскими яблоками[7]. Дорога ведет по узкой береговой полосе между морем справа и Пелорскою горною цепью слева. Горы отчасти буры и обнажены, отчасти заросли маслинами и кактусами. Море то отступает, то подле самой дороги разбивает мелкие, нежные волны на мягких скатах белого песка. Отлогие скаты оживлены рыбаками и купающимися детьми. Роскошная темно-зеленая полоса густых апельсинных и лимонных садов занимает узкую равнину между высотами и морем. Сады перемежаются виноградниками, также подобными садам, потому что лозы висят в них гирляндами между обвитых ими древесных стволов. Стены кактусов служат оградами, разделяющими отдельные сады.

Вдоль дороги почти непрерывною цепью тянутся селения, имеющие вид городских предместий. Они состоят из однообразных рядов двухэтажных каменных домиков, заменивших окна балконными дверьми. Пред каждою дверью непременно отдельный маленький балкон, а на каждом почти балконе, в тихий час послеполуденной сьесты, – по спящему безмятежно южанину, подобно младенцу за решеткою детской кроватки.

Изредка плодородная полоса прерывается широкою фиумарою, усеянною мелкими белыми камнями: это высохшее русло весеннего горного потока. Фаро – т.е. маяк и деревня, его окружающая,[8] сверкают вдали яркою белизною из-за самого края лазурного моря. По ту сторону пролива светлеет сквозь туман Реджио, широко раскинувшийся у самых волн.[9]

Башня маяка стоит на краю рыбачьей деревни. С ее высоты открывается более своеобразный, нежели прекрасный вид. Прямо перед зрителем низкий мыс, укрепленный фортом. За полосою моря, в трех верстах от мыса, отчетливо виден гористый берег Аппеннинского полуострова, окаймленный рядом селений. Один из этих городков отличается своеобразным расположением. Он как бы выходит из ущелья, образованного гористым берегом и выступающей в море скалой. Это – Сцилла. Какое имя! С нашей стороны должна была находиться Харибда[10]. Парус, скользящий по энергично вздымающему свои волны проливу, кажется парусом Одиссея[11].

Туман скрывает от нас лежащие на горизонте Липарские острова. Сзади нас соединяет с массою Сицилии довольно узкая полоса ровной земли, занятая густыми виноградниками. Дальше поднимаются Пелорские горы. Море окружает маяк почти с трех сторон, и с трех сторон доносится вверх торжественный шум прибоя, производя неизъяснимое впечатление[12].

II.

Таормина.

Дорога в Таормину ведет снова по плодородной береговой полосе между морем и Пелорскими горами. По мере удаления на Юг, горы становятся выше, каменистые фиумары многочисленнее и шире. Иногда побережная равнина преграждается скалистыми высотами, далеко выдвигающимися в море: тогда лучезарный морской вид, сияющий из вагонного окна, внезапно прерывается мраком туннеля.

Подобно многим другим сицилийским городам Таормина стоит на малодоступной высоте. Поезд останавливается в местечке Джардина[13], протянувшемуся по берегу, у подножия крутых гор. Более часа поднимается в город почтовая коляска по длинным зигзагам белой пыльной дороги, огражденной со стороны обрыва низкою каменною стеной. Склоны гор обильно засажены опунтиями,[14] тем видом кактуса, который дает любимые итальянским простолюдином плоды, называемые индийским фигами и действительно напоминающие вкусом фигу. Безобразными грудами громоздят эти странные дети сухого и вместе жизнеобильного Юга свои толстые, сочные, зеленые овалы, снабженные сверху рядом продолговато-круглых, колючих плодов. Короткие ряды плодов напоминают нижнюю сторону ножных пальцев, а овалы, их несущие – ступню какого-то человекообразного чудовища.

Из-за ограды дороги внизу голубеет море; дальние высоты Калабрии еще не потонули в его волнах. Прямо над нами берег выступает дикими скалами и подводными камнями и далеко простирает в море безлюдный утес Св. Андрея. Над перешейком, соединяющим его с берегом, исчезает в норе туннеля узкая лента железнодорожного пути. Рядом с мысом выползает в море островом дикая груда скал, похожая на гигантскую черепаху.

С противоположной, южной стороны наше внимание приковала спокойная и величавая смелость новых неожиданных очертаний. Линией, медленно, но постоянно поднимающейся вверх от самого морского края и в своем прямом непрерывном протяжении захватывающей огромное пространство, вставала вдалеке видная нам лишь одною своею стороной исполинская гора. Линия подъема внезапно прерывалась, утонув в целом море волнистых облаков. Они скрывали верхнюю часть горы, так что нельзя было предположить, на какой высоте должна находиться ее вершина. Нетрудно было нам догадаться, что гора эта была Этна. Мы сожалели, что не видим ее главы. Наш веттурин[15] (ибо мысли всех были заняты извержением) говорил нам об Этне и о легком землетрясении, незадолго до того испытанном в этих местах. Извержение происходило на южном, отвращенном от Таормины склоне вулкана, и его выдавали здесь только закутывавшие гору густые облака выдыхаемых паров и дыма, да огненное зарево по ночам.

Приближаясь к городу, мы увидели, что он занимает плоскогорие, окруженное скалистыми горами и открытое только со стороны обрывистого спуска к морю. С Севера он прислонен к холму, несущему на себе развалины славного греческого театра. На высоте, господствующей над театром, видны знаки морского телеграфа. Другой утес, возвышающийся над самым городом, увенчан зубчатыми стенами старинного зáмка. Дальше высится новая каменная масса; она поднимается выше других, и край ее вершины висит в воздухе. На этом висящем камне мы различаем дома, целый город. Мы узнаем, что он называется Мола, и недоумеваем, как могут его  парящие в небесах жители поддерживать сношения с землей.

Незадолго до въезда в город с левой стороны дороги появляются отчасти иссеченные в скале, отчасти сложенные из камней продолговатые идущие горизонтально вглубь горы вместилища, квадратные отверстия которых обращены к дороге.  Это – тысячелетние гробы Сарацинов. Некогда, в свою очередь, обладатели многоязычной Сицилии, наложившие на нее свою еще не вполне сгладившуюся печать, они вытеснены ныне даже из этих последних своих владений.[16]

Таормина оказалась лабиринтом грязных и кривых улиц с деревенскими каменными белыми домами, снабженными по стенам частыми отверстиями для прохода воздуха. Главная улица с примыкающими к ней площадями тянется через весь город, внося некоторый порядок в его расположение; но, несмотря на собор и театр, на несколько палаццо и гостиниц, именно эта жизненная вена города и производит характеристическое для Таормины впечатление деревни.

Мы остановились в немецкой гостинице и, в ожидании обеда, пошли бродить по ближайшим окрестностям города. Нам предстали, но в еще более яркой красоте, уже знакомые нам виды. Мы отдыхали на полукруглых каменных сидениях, устроенных на выступе скалы, над мысом Св. Андрея. Вода в глубоко лежащей бухте принимала густой зелено-синий цвет павлиньего пера. Глаз ясно различал с высоты очертания подводных камней и водорослей, колеблющиеся под неспокойною сеткою волн. Мы нашли близь города немало развалин римских гробниц и, описав полукруг по краю плоскогория около высоты античного театра, вернулись в город с Юга по узкой тропе с каменными нишами, изображающими для пилигримов последовательные моменты Христовых страстей.

Все время перед нами синела величавая, исчезающая в облаках Этна. Она была отделена от нас сначала рядом холмов, потом обширною равниной, зеленеющею как бы лесами и усеянною белыми селениями. Сицилийский пейзаж оставляет новое и своеобразное впечатление. Он полон простора и силы; линии смелы и широки; краски горячи и ярки. Природа не наряжается и не рисуется, как на других побережьях Средиземного моря. Она здесь серьозна и мужественно-прекрасна.

Возвратясь в город, я решил осмотреть так называемую Навмахию, остатки какого-то римского здания (вероятно, бань) и, хотя в сопровождении маленького  аборигена, но только после долгих блужданий и расспросов нашел в одном винограднике длинную римскую стену с целым рядом полукруглых как бы статуарных ниш. Результат моих поисков не соответствовал потраченным усилиям. После обеда с отличным и очень темным местным вином, которое, как и прочие вина из окрестностей Этны, так крепко, что Сицилийцы не пьют его иначе, как с водой, возобновляя таким образом античный обычай, – мы отправились, наконец, уже почти на закате солнца в знаменитые развалины греческого театра.

Я не буду с археологическою обстоятельностью и точностью описывать эти замечательные руины. Театр был построен Эллинами и перестроен Римлянами. Вогнутое полукружие холма сохранило по верхнему краю остатки стены, но почти не сохранило по склону каменных ступеней, служивших сиденьями для зрителей и разделявшихся радиусами лестниц на девять клинообразных отделений. Орхестра, полукруглое пространство внизу, между передними, почетными рядами зрительных мест и просцениумом покрыта обломками мраморных архитектурных частей. Здесь при Греках стоял жертвенник Диониса и мерно двигался в священной пляске трагический хор; при Римлянах, когда хор вышел из употребления, здесь сидели почетные гости городской общины.[17] В орхестру ведут две большие арки, проделанные в пристройках, примыкающих с обеих сторон к полукружию холма; эти здания заключали в себе между прочим уборные актеров.

От сцены остались, конечно, только каменные основания, на которых покоился деревянный пол. Поперек ее, по продольной оси театра, едва возвышаясь над землей, доходит до самой орхестры подземный свод, назначенный для стока воды. Узкая полоса античной сцены,[18] соединяющая по прямой линии оба конца театральной дуги, прислонена сзади к большой кирпичной стене с двумя полукруглыми воротами для прохода актеров и многими полукруглыми нишами для статуй, пред которыми, на возвышенном цоколе, стояла серая мраморная коринфская колоннада. На месте остались только нижние части ее столбов; но три колонны уцелели вполне, и две из них еще несут обломок архитрава. Подле них, на более низком основании, но превосходя их высотой, поднимается также совершенно целая коринфская колонна, одна из тех, которые были поставлены по сторонам ворот[19].

Стена распалась по средине, образовав обширное отверстие: обстоятельство, чрезвычайно благоприятное, если не для археологии, то для открывающегося из театра вида, которому я не знаю подобного по оригинальности и поэзии. Чрез широкую брешь стены, за остатками помоста, на котором возвышался внешний портик, за зелеными главами садов, в далекой глубине, синеет море, окаймленное по берегу серебряною пеною.[20]

Мы сели на высоте холма, над верхними рядами зрительских мест по средине полукружия[21]. Пред нами, за живописными развалинами театра, простиралась лазурная равнина залива, ограниченная справа широко раскинувшимися основаниями Этны, а дальше – полосой берега, уходящей в беспредельное пространство. Сзади нас возвышались утесы, стерегущие Таормину. Справа, за городом, за грядами высот, за зеленою равниной Алькантары во всей красоте своей поднималась Этна. Облака на этот раз легли ниже по ее склонам и открыли ее вершину: она, казалось, царила в недосягаемой вышине. Мы представляли себе вулкан ниже. Одна сторона вершины белела снегом. Лениво собирались и курились над ней тонкие клубы белого дыма.

Если мы оборачивались спиной к театру, пред нами открывался новый далекий вид и как бы новое море. Мы видели в глубине пред собой другой залив. Огромной дугой обходила его горная цепь сицилийского берега. Горы надвигались к самому морю, и узкая береговая полоса была отсюда едва заметна.  На морском горизонте плавал эфирною тенью высокий силуэт Калабрии. Сидя на краю обрыва, на сухой траве, между кустами кактусов, мы не могли отвести глаз от этой двойной картины.

Между тем как горные тени постепенно росли и густели в глубине театра, развалины оживились двигавшимися по орхестре женскими фигурами. До нас отчетливо доносилась негромкая беседа проходивших женщин. Еще раньше повторили мы здесь опыт, произведенный нами полгода тому назад в Южной Франции, в римском театре Оранжа. Акустическое устройство древних сцен было так хорошо, что два собеседника, из которых один стоит в орхестре, а другой находится над верхними ярусами рассчитанного на десятки тысяч зрителей и раскинувшегося  под открытым небом театра, могут удобно разговаривать между собою, не возвышая голоса, и ясно слышать не только речь друг друга, но даже отчетливый шепот.

Женщины, которых мы видели, были работницы, очищавшие развалины от сорных трав. Они медленно проходили чрез орхестру и несли на голове высокие корзины. Как статуи, как кариатиды, стройно и прямо держались они, и их голова оставалась неподвижной. Они ступали ритмически и плавно, и мы воображали, что это были женщины греческого хора. В самом деле, они были похожи на тех шесть бронзовых [актрис] танцовщиц геркуланского театра, которые украшают теперь большую залу бронз Неаполитанского Музея.[22] Их осанка и поступь были родственны величавому и спокойному танцу греческой трагедии, и их простые одежды так же, как на тех статуях, свешивались почти без складок вниз, позволяя отчетливее следить за ритмом движений.

Наши мысли перенеслись на сценическое искусство и драматическую поэзию Греков и, казалось, что самая картина настраивала душу в тон великой [греческой] античной трагедии. Не замечательно ли, что Эллины располагали свои театры в дикой и живописной местности, на едва досягаемых высотах, там, куда не достигал житейский шум и прозаическая суета, в виду моря, в виду уединенных горных вершин? Жители древнего Тавромения,[23] поднявшись в эту священную обитель Диониса, имели пред глазами ту же знакомую и родную местность, но местность, преобразованную так, как это бывает только в горах, где каждая новая точка зрения и каждый уступ горы совершенно изменяют физиономию открывающегося с высоты вида. Пред древними зрителями лежала не их привычная Таормина, но идеальная местность, вместе знакомая и новая, вместе близкая и настолько отдаленная, насколько далеко кажется с пустынной горной вершины населенная людьми юдоль. Глаз видел только красоту и величие окрестного мира, и душа забывала то, что покинуто внизу, и забывала себя, чтобы беззаботно и бескорыстно отдаться очарованию новой идеальной жизни и буре иных углубленных и очищенных поэзией страстей.

Античная трагедия искала возбудить сострадание и страх. Зритель созерцал страдание героя и содрогался пред темной судьбой, которая правит жизнью людей, неисследимая, неведомая, неумолимая. Но вместе с тем эта трагедия держала в узде дикие порывы гнева и отчаяния. Едва приподняв завесу, скрывающую от людских глаз мрак и ужас, на которых зиждется мир, они приковывала внимание зрителя к величию героического страдания, к разумному порядку человеческой жизни, к ясной красоте земного дня. Нравственный урок, преподаваемый ею, был урок самообладания, сдержанности и меры: и эллинский дух умел хранить великую скорбь и великий пламень под покровом ясного и гармонического спокойствия[24].

Как соответствует такому настроению величавая красота этого серьезного пейзажа и эта громадная, но спокойная Этна, питающая внутри, под светлой тишиной своих отлогих склонов, сдержанный в беспредельных пещерах и мрачных безднах, бесконечный, всеразрушительный пожар! Недаром у древних трагический миф был связан с этой огнедышащей горой. Зевс низвергнул восставшего на небожителей Тифона и бросил на него Этну: напрасно мятежный гигант колеблет покрывшую его темницу, выдыхает из нее пламя, мечет к небу скалы и льет огненные реки… Картина, открывающаяся из Таорминского театра, настраивает душу зрителя трагически, и едва ли античная Мельпомена нашла где-либо обстановку, более соответствующую ее вдохновению, нежели в этом месте.

Мы возвратились домой, когда уже стемнело, и поднялись, по итальянскому обычаю, на плоскую кровлю дома, чтобы еще раз кинуть взор на окружающие нас места. Окрестные скалы потемнели и надвигались со всех сторон на город зловещими черными громадами. Вдали, погасив свои краски, еще отливало металлическим блеском море. Из-за склона Этны, значительно ниже темной вершины, вырывалось огнем и багровым сиянием зарево как бы от огромного пожара.

На рассвете следующего дня я опять пошел в развалины театра и опять сел на вершине холма, откуда можно озирать оба залива[25]. Солнце еще не восходило; но за морем лиловые горы Калабрии уже вырисовывались резкими чертами на золотисто-палевом фоне неба. В глубине театра лежала голубоватая мгла; но живые кариатиды уже стройно двигались по орхестре, как действующие лица какой-то безмолвной драмы. Вершина Этны очистилась и бледно розовела. Пред восходом солнца весь мир вокруг меня и подо мною, казалось, был полон торжественного ожидания. Снизу доносились мерные вздохи моря. С каждой минутой его голубоватая поверхность становилась ярче и красивее. С каждой минутой густел румянец на светлеющей вершине Этны. Яркие розовые лучи, посылаемые ей еще незримым для меня солнцем, спускались по ней ниже и ниже. Казалось, пурпурное сияние медленно стекало с ее царственной главы, как священный елей.

Нетерпеливо ждал я появления солнца, и мне вспомнились слова Гёте: «Посмотри наверх! Исполинские вершины гор уже возвещают наступление самого торжественного часа. Они имеют право раньше наслаждаться [божеств<енным>] вечным светом, который лишь позднее нисходит к нам. Но вот уже новый блеск и отчетливая ясность сообщены зеленым луговым скатам; и это совершилось по ступеням… И вот, выступает оно само!…»[26].

Солнце быстро поднималось, как шар расплавленного золота, из-за туманно-фиолетовых вершин Калабрии. Море ярко и весело засинело вокруг, и его волны заиграли пред солнцем золотистыми арабесками. Чрез несколько минут все сияло спокойным и свежим сиянием утра… Скоро мы покинули несравненную Таормину. Мы нетерпеливо стремились скорее достигнуть самой Этны и увидеть извержение.

<III. Этна.>

Представ нам однажды, могучий силуэт Этны надолго сделался нашим спутником: он был постоянно пред нами, пока мы находились на восточном побережье Сицилии. Поднимаясь на высоту трех верст и 50 саженей, Этна, этот величайший вулкан Европы и высочайшая гора Италии, нераздельно господствует над обширным островом, который, говорят, представляется с его вершины в ясные дни треугольником, плавающим на морской поверхности, высоко <поднятой(?)> по краю горизонта. Этна, как и Везувий, — отдельная, одинокая гора, не связанная ни с какою горною цепью; но в то время как Везувий представляет собою один единственный вулкан умеренной величины, отлогие склоны огромной Этны, окружность которой имеет у подошвы не менее полутораста верст длинны, несут на себе целую горную страну, состоящую из многочисленных вулканов, образованных былыми извержениями и вместе с ними угасших. Незаметные издали, когда озираешь всю громаду Этны, пирамиды этих вулканических возвышенностей, то обособленные, то связанные в короткие цепи, разбросаны по основаниям главного конуса и окружают его как бы кольцом. Это временные очаги извержений, которые до сих пор продолжают увеличивать их число. Извержения происходят по склонам горы; но и главная вершина не остается в своей заоблачной вышине. Над нею постоянно клубятся  энергически выбрасываемые большие клубы паров и дыма; из ее кратера поднимается обыкновенно невидимый снизу огонь, и самый кратер вечно изменяется, то образуя одну огромную чашу с пятиверстой окружностью, то разделяясь возникающими из глубины стенами на несколько отдельных пропастей.

Мы должны были обогнуть Этну по морскому берегу, имея  море с левой стороны, а вулкан  с правой. Береговая полоса являлась такою же цветущею как и раньше; но потоки давно застывшей лавы, перерезывавшие наш путь, свидетельствовали о старинных опустошениях. Там, где эти потоки были обнажены из-под наносов земли и травяного покрова, они имели  вид каменистых черных полей. По самому берегу, где лава изливалась в море, она громоздилась угловатыми чернобазальтовыми скалами. Местность, по которой мы проезжали, играла большую роль в мифологии древних. Поэтические вымыслы, связанные с нею, конечно, имеют своим главным мотивом своеобразную и страшную жизнь колоссального соседа этой береговой полосы. Этна, воспетая столькими древними поэтами, являлась Грекам то темницей Титанов, то кузницей Гефеста-Вулкана; в окрестностях же ее, по морскому берегу, обитали дикие Циклопы. Поезд минует тенистые сады, окружающие станцию  Ачиреале, которую ее климат и минеральные воды сделали убежищем больных: здесь ревность циклопа Полифема убила Акиса, возлюбленного морской нимфы — Галатеи; несчастный юноша превратился в источник, до сих пор текущий в море и сохранивший его имя. Вскоре потом появляются в отдалении острова Циклопов; это брошенные одноглазыми великанами в море, неподалеку от берега, остроконечные чернобазальтовые скалы, о которые разбива<ются> мор<ские> волны; один из этих камней, наверное, тот, который ослепленный Одиссеем Полифем метнул наудачу вослед успевшему отчалить врагу[27].

<текст обрывается>

Публикация Н. В. Котрелева

(из книги "Русская Сицилия", 2-е изд, под ред. М. Г. Талалая. М.: Старая Басманная, 2013, стр. 267 и далее; комм. и прим. см. в "бумажном" издании)

Дарья Михайловна Иванова (?-1933) – жена Вяч. И. Иванова. Училась в Московской консерватории, владела иностранными языками, в годы жизни с мужем (который бросил ее в 1895 г.) была окружена коллегами Иванова – молодыми учеными-историками. Литературных опытов не предпринимала, ее сицилийский дневник – домашнее упражнение, тем более интересное, как исторический документ, непрофессиональное описание путешествия по экзотической стране и в экзотических обстоятельствах. Записки Д. М. Ивановой – редкий отчет простой русской туристки (относящийся к самому началу туристической эпохи) о странствии по Сицилии, — сочинение обыкновенной женщины из интеллигентной среды, не имеющей никаких литературных притязаний.

Полагаю, нельзя сомневаться в том, что Иванов писал сицилийскую часть своих очерков (см. далее в настоящем сборнике) после того, как были составлены заметки Дарьи Михайловны (она не взялась бы за перо, чтобы рассказать «лучше» или «точнее» в соревновании с супругом!). Нельзя ли увидеть в бесхитростных рассказах Дарьи Михайловны своеобразную «памятку», по крайней мере, — пердлог для много более «литературных» повестей Вячеслава Иванова? Начало его работы должно было остановить опыты Дарьи Михайловны, к которым она не вернулась и тогда, когда муж остановился на незаконченном описании Этны. Но и при совпадении контура двух повествований записки Дарьи Михайловны очень важны для биографа Вячеслава Иванова. Они интересны прежде всего бытовыми зарисовками – поведения туриста-ученого, его реакции на встречных, в конце концов, все, записанное Дарьей Михайловной, несомненно, обсуждалось по дороге – жуликоватость итальянцев (чего стоит поиск Вячеслава Иванова в Мессине «человека с честным лицом»!), скудное бытие сицилийского захолустья т. д. – все это материал для «беллетризованной», романизированной биографии.

Выехали мы от Полиев<о(?)> в 7½ вечера и в 8 приехали на набережную гавани, в которой находилось масса пароходов. Лодочники остановили нашего извощика, и он сказал, что к пароходу подъехать нельзя, а нужно ехать на лодке. Мы, расплатившись с ним, сели в первую лодку, лодочник отвез нас среди полной темноты на несколько саженей от берега и сказал, что теперь надо условиться насчет цены. Вечерняя такса – 2 франка с человека, он нам делает уступку и берет с нас 4 вместо 5, как бы следовало (т. е. за Никсенку), и надо торопиться ехать, п. ч. пароход далеко в море. Вячеслав велел ему повернуть, грозя обратиться к капитану, но он не хотел и мы начали торговаться и сошлись на 2 франках. Мы обогнули несколько пароходов, стоящих совсем рядом, выбрались на открытое место и увидали наш пароход, стоящий рядом. Весь наш путь на лодке длился не более 5 минут. Побранили лодочника за ложь, но все-таки заплатили ему условленное и, войдя на пароход, увидели, что он стоит у берега и что к нему можно было дойти пешком… Вот образец неаполитанского обращения с форестьерами. – У нас были retour-billet второго класса, стоившие 45 франков с человека. Они давали право на проезд от Неаполя до Мессины и обратно от Палермо до Неаполя, включая обед и утренний кофе. <Последние пять строк этой записи почти не читаются, надежно разобрать удалось только: … Я сейчас же уложила Сашу которая была в очень веселом настроени.

Неаполь 25 Авг.<уста 18>92.

Мессина.

Выехали мы из Неаполя в 9 час. вечера и только к 1 часу следующего дня въехали в Мессинский пролив. Все пассажиры вышли из своих кают, в которых> более или менее удобно провели ночь, на палубу. Впрочем, страдала сильно только одна дама, да еще некоторые немного, п. ч. море было сравнительно спокойно, и к обеду все справились и кушали с таким аппетитом, что надолго опечалили главного повара и когда прислуга обедала по окончанию обеда пассажиров за тем же столом, то желающие могли слышать жалобы этого повара. Большинство пассажиров составляли солдаты в белых одеждах и красных смешной формы шапках. Они ехали на Чермное море. Многие пассажиры ехали в Александрию.

Выйдя на палубу мы увидели прежде всего синее, ярко синее море, точно в нем развели синьку, и на таком фоне особенно красивы были загорелые солдаты в своих белых куртках. По правую сторону был город Мессина, коса от него тянулась перед нами и загибалась слева, оканчиваясь фортом. В гавани было мало кораблей. Наш корабль окружала масса лодок и всякий лодочник жаждал уловить добычу. На некоторых лодках приехали родные и знакомые пассажиров и вокруг слышались радостные восклицания. Мы спустились вместе с другими в лодку и она нас доставила на берег. Такса – 1 франк с человека. Только что мы вышли на берег, как нас окружила стая мальчишек и носильщиков. Они все стали выхватывать наш небольшой багаж из рук и далее провожали нас. Это было, кажется, самое сильное нападение во время всего путешествия. Такая назойливость заставила подумать, что это уже страна более или менее дикая. Мальчишки, конечно, оборванные и босоногие. Вообще итальянский мальчишка, увидя форестьера, оживает, он вскакивает быстро на ноги, бросается к нему со словами: синьор, рука его невольно протягивается за сольди. И такой мальчишка привяжется и отравляет путь форестьеру, так что человеку раздражительному осматривать достопримечательности Италии составляет своего рода подвиг.

Набережная Мессины и самый город – все опрятно на вид, дома или кремовые, или белые, дома все более двухэтажные, п. ч. землетрясение, говорят, разрушило верхние этажи. Особенно красивых домов я не заметила. Дом муниципии темного цвета с огромным двором внутри. Мы пошли внутрь города по улице Гарибальди – совершенно европейской улице с массой всевозможных магазинов. Мы вышли на площадь против Собора и заняли номер в одном из выходящих на площадь отелей. Напились кофею и отправились смотреть достопримечательности города. Самая большая достопримечательность, как и Карлушка говорил – фар, с которого> виден берег Италии. Конка к нему должна была идти вдоль набережной. Итак, мы вышли на набережную и стали обращаться с вопросами, конечно, сначала к городовому. W. вопросом хотел обратиться с вопросом о дороге к человеку с честным лицом. казалось, что у мессинцев нечестные лица, и у одного только городового было идеально честное лицо. W. обратился к нему, но к нашему несчастью он оказался нездешним, сам недавно здесь и ничего не знает. Некоторые другие мессинцы в своих ответах проявили только свою провинциальную тупость и глупость, и мы пошли наугад, попав как раз в противоположную сторону. Долго шли по пыльной и песчаной дороге и наконец-то добрели до желаемой паровой дороги. Сели на нее, нам дали всего 2 билета. В провинции дети дольше считаются детьми, чем в столице, и мы поехали. Ехали сначала опять назад вдоль всего города по набережной. На тротуарах много продавцов – воды, лимонов, персиков, арбузов, лавочники сидят тоже на стульях вдоль тротуаров и беседуют со знакомыми, сидящими тут же, и зевают на проходящих. Изредка на стенках домов и около на столиках выставлены лубочные картины, дешевые книжки с картинками, газеты. В конце города публичный сад на берегу моря. Еще далее по левую сторону домики, а по правую потянулись виноградники узкой полосой вдоль берега. Изгородью виноградников служит кактус с <нрзбр> листами. Кактус почти весь отцвел и покрыт теперь <овальными(?)> зелеными плодами, которые подобно пальцам окружают листы со всех сторон. В каждом винограднике колодезь с особым механизмом, с помощью которого с помощью лошади, ходящей вокруг, добывается вода для полития виноградника. Все население домиков сидит снаружи. Мущин видно мало – на работе. Большинство женщин прядут, у многих в руках веретено и они тянут нитки. Некоторые вяжут чулки или вяжут крючком. Конечно, все дома каменные и двух или одноэтажные. За домиками видны невысокие горы, покрытые или оливками, или кактусом. Вообще вся растительность указывает на то, что мы гораздо южнее Неаполя. Там растут только кактусы с длинными листьями. Мы ехали, вероятно, около часу. Наконец приехали к конечному пункту паровой дороги – к фару. Сошли на землю и отправились вдоль деревни налево, чтобы попасть к самому маяку. Пыльная итальянская деревня. Встречаются солдаты. Натурально, увязался мальчишка, вызвал сторожа маяка, которого и звать-то было незачем, п. ч. он был налицо, получил сольди, но здесь оказался другой мальчишка и сольди его товарища не стал бы давать ему спать. Они естественно начали драться, [покуда W и тому не дал сол<ьди>] но мы были справедливы и не ради жадности, а чтобы показать этим диким, что значит справедливость, мы и на обратном пути стоически выдержали ½ верстовое провожание с приставанием 3 мальчишек на местном сицилийском наречии. Мы напились у сторожа воды и поднялись 200 ступеней до вершины маяка. Вид оттуда не то чтобы очень хорош, п. ч. маяк недостаточно высок, но все видно ясно и <назидательно(?)> видно. Мы стояли на краю мыса. Впрочем, перед нами была еще крепость. Перед крепостью море и по другую сторону узкой морской полосы – Италия и даже город Сцилла (где осталась Харибда, осталось для меня тайной). На морском горизонте должны были быть видны Липарские острова. Вдоль берега Италии еще были видны города и целый ряд гор. Позади нас изрезанный водою берег Сицилии и масса зелени и виноградников. Маяк освещается бензином и освещение стоит государству около 20 франков каждую ночь. Сошли вниз и нашли, как я уже сказала, вновь мальчишек, провожавших нас обратно. В деревне мы нашли, что наш паровик ушел и нам приходилось ждать целый час. Мы зашли и пообедали. Потом я зашла в открытую белую церковь. Она была пуста, только играл орган, довольно веселые напевы, направо стояла на пьедестале мадонна в белой и голубой одежде, налево фигура монашенки – тоже на возвышении, вся в черном и с большой красивой вуалью. По церкви пробегал ветер и одеяния фигур колебались и развевались на ветру. Дети бегали и танцевали посреди церкви. Увидя меня, матери начали их собирать по церкви и успокаивать, умеряя их веселие. К вечеру вернулись мы в город. Более никто не купался в море, но многие крестьянские семьи сидели на песчаном отлогом прибрежьи моря и разговаривали. Все подрастающее поколение было на берегу и каталось в песке, старухи все также пряли. Многие семьи ужинали. Сойдя около муниципии с конки, мы посмотрели на статую Нептуна, стоящего среди фонтана с протянутой рукой, на рабочих, разгружавших огромный английский пароход, и вернулись домой, купивши по дороге раковину портмоне, сделанное из раковины, с надписью ricordo da Messina. На другое утро мы посмотрели церковь внутри. Служили обедню, старики и старухи сидели, молясь, на стульях. Потолок в соборе деревянный и весь резной. Еще обошли несколько церквей. Отыскать одну было довольно трудно. Отогнав мальчишек, мы обратились с вопросом – где церковь – к девушке – с кувшином особенной формы – продолговатый с двумя маленькими ушками с боков – у фонтана. Она нас повела все наверх по каменным лестницам, которые заменяют часто в горах улицы, п. ч. по обе стороны лестницы идут дома, как на обыкновенной улице. Доведя нас до церкви получив два сольди, она пошла назад, с тожеством показывая знакомым приобретение. Эта церковь действительно замечательна и снаружи, и и внутри. Снаружи она особенного фасона, и внутри вся мраморная мозаичная, т. е. разноцветный мрамор выложен мозаиками. Здесь есть и просто разводы, и фигуры птиц и животных. Близь главного алтаря фигура верблюда. Все вместе необыкновенно пестро, красиво и оригинально. Вообще к мрамору очень подходит такая обработка и везде, где приходилось встречать это, везде выходило красиво. Осмотревши эту церковь, мы исчерпали город, я, насыщенная впечатлениями, пошла собираться и укладываться домой, а Венцелю все было мало, все ноги хотели еще бегать, все глаза видеть, и он побежал на виллу адвоката. Вернувшись в отель, я застала в моей комнате нашего камерьера, к нему подошел скоро молодой человек и они стали меня расспрашивать попросту: кто? куда, откуда? Я удовлетворила их любознательность по возможности, расписала в ярких красках русский зимний холод, и уверениями, что мой бедекер написан по-немецки (молодой <кок(?)> оказался юрист из Палермо, счел его, как и было верно, написанным по-французски), окончилась наша беседа. Мы расплатились, взяли пожитки в руки и как pauvre diable поплелись к вокзалу. Взяли билеты и, прождав довольно долго, отправились в Таормину во втором классе, не желая дожидаться следующего поезда с 3 классом, представляющим обыкновенно в Италии поезд-омнибус, т.е. он тянется медленно и стоит десятки минут на станциях. Я особенно люблю такие поезда, п. ч. они позволяют отлично рассмотреть дорогу. Но наш поезд был тоже не особенно скор. Дорога шла все время по берегу моря, которое было от нас влево, но между нами и морем тянулась еще полоса домиков или виноградников. С правой стороны тоже были виноградники, за ними горы, покрытые кактусом и оливками. Море было голубое. Но и оливки и кактус всегда бывают разбросаны там и сям по горам и общий тон гор отнюдь не зеленый, а бурый. Горы не очень высоки вначале, но по мере приближения к Таормине увеличиваются. По дороге мы пересекаем несколько широких высохших русел рек. Дно их усыпано мелкими булыжниками и по ним теперь ходят и гоняют скот. На небе естественно ни облачка. Незадолго до Таормины начинаются туннели. Но это не сырые туннели Европы, но очень сухие, прорывающие каменные глыбы гор. Близ Таормины местность замечательно живописна. Внизу у подножия огромных гор, как бы окончание этих гор, небольшой полуостров в виде черепахи. Между ним и другой скалой 2 красивые бухты с прозрачной водой, зеленоватой около берега, на горизонте огромная и широчайшая Этна, растянувшаяся в ширину как бы от горизонта до горизонта. Водятся ли в этом озере устрицы, спросила я у наших соседей. «Водится теперь рыба, прежде же было много устриц, но последние 20 лет их больше нет, п. ч., проделывая туннели, взрывали горы динамитом и после этого устрицы пропали». Мы оставили поезд на станции Джардина, п. ч. сама Таормина лежит на горе и нужно брать извощика, чтобы добраться до нее. В Бедекере написано, что извощик берет 5 франков, и действительно, такса 2 francs 50 centimes с человека, но, на наше счастье, мы при выходе с вокзала встретили почтовую карету, которая приезжает 3 раза в день за письмами. Извощик сказал сам: 2 франка со всех вместе до Таурмины. Конечно, мы сейчас же заняли места в его карете. С нами сели еще два пассажира – чиновники Таурмины, как потом оказалось. Наша коляска была большая, громоздкая, ее тащили 2 лошади. Солнце пекло до невозможности. У господина, сидевшего на козлах, был белый зонтик. Дорога до Таурмины все время идет в гору бесконечными зигзагами по горе, вверху горы эти зигзаги меньше, чем внизу. Дорога отлично сделана, везде широкая и со стороны ската сделана из камня стена, едешь по уступу скалы, на которой там и сям растет кактус, временами посажены по дороге деревья миндальные деревья. Извощик сшиб кнутом несколько миндалей и подал их Саше, которой они очень понравились. Посреди горы стоит недостроенная вилла какой-то немки. Она построена почти совсем, только без дверей и окон. Построена по новому способу, по которому построено много других домов в селениях по дороге из Мессины в Джардину – именно во всей стене масса сквозных небольшой величины отверстий, так что дом весь <должен(?)> продувать ветер. Это, кажется, делается для вентиляции. Вилла будет готова к Ноябрю и тогда немка переселится туда. Еще выше видна белая вилла какого-то француза. Около нее больше зелени, но она в стороне от дороги. После приблизительно часовой езды мы стали приближаться к Таормине. Извощик, добродушный и толстый малый, показал на выточенные в скале могилы сарацинов, которым не сочтешь сколько веков. Проехали мимо очень простой церкви с крестом наверху, еще сделали один загиб, проехали по дорожке, окаймленной деревьями, и наконец очутились в Таормине.

Довольно узкая отлично вымощенная улица, окаймленная двухэтажными каменными домами. Извощик спустил на землю почту и чиновников и довез нас до отеля Наумахия. Очень хорошенький и чистенький отель на отличном месте. Он содержится немкой, которая была в отъезде. Она поехала в Сиракузы. Молоденькая и хорошенькая горничная пленила моего старичка. Мы сейчас же бросились осматривать город. Жители все, конечно, сидели если не на улице, то среди улицы и дома, на пороге, некоторые перед, другие позади него. Сапожник сидел за своим маленьким столом, который был весь черен и замазан ваксой, и чинил чьи-то ветхие башмаки, женщина что-то шила и тоже чинила. Вообще чинка это главное в жизни итальянки. Вероятно, раз 20 чинится и перешивается вещь, покуда соберутся с деньгами, чтобы купить новую. Но вид, но чудесный вид из Таормины <-> не моему слабому перу описать его. Внизу море, над нами еще горы, на горной вышине еще видны дома. Чудное безоблачное небо и вдали огромная Этна с дымящимся боком. Чýдно, хорошо, мы пошли с книгой в руках, следуя слепо указанию Майера. Прошли 10 минут назад по дороге, по кот.<орой> приехали в город, через 4 минуты увидели римскую могилу – сложенный из кирпичей дом, далее через 6¾ минуты увидели 2 балкона, устроенных для вида. Это один из лучших видов (по Майеру), доступных смертным на этой земле. И действительно, все отдать за то мало! Море, чудное, дивное, бесконечное море, вблизи вышеописанная черепаха; 2 залива, скалы, горы под нами. над нами; справа на горизонте Этна, затем зеленый скат гор, Таормина, лежащая полосой поперек горы, но она так мала, что совершенно теряется среди огромного склона горы. Налюбовавшись сколько хотелось, пошли дальше, нашли маленькую дорожку, все время имея перед глазами Этну, прошли мимо каменных маленьких будочек – станций страстей во время страстной недели и очутились опять на одной из каменистых улиц Таормины. Старух около десятка, черных худых и зловещих сидело на улице, прислонившись спинами к домам и держа прялки с намотанным льном и теня нитку. Одна пробормотала что-то вроде того, что она стара и поэтому желает иметь от нас сольди. На следующей улице встретился еще форестьер вроде нас, мальчишка тащил его чемодан и форестьер тяжело дыша поднимался по прямой тропинке в гору, но он уже при нас ступил на почву Таормины, т. е. был спасен. Мы припомнили бедного Карлушку, пострадавшего здесь же, на этой же дороге. Недаром он предупреждал нас. Слава Карлушке за предупреждение! И мы взяли мальчишку, чтобы дойти до дома. Да и трудно было бы жить без него, п. ч. масса ступеней и лестниц ведут идут друг за другом по уступам гор. Мы шли и направо, и налево, покуда не вышли на улицу греческого театра и оттуда нашли уже сами дорогу к дому. У нас еще оставалось время до обеда, но я предпочла отдохнуть, W. же все было мало и он пошел смотреть наумахию. Его мальчишка водил долго, но, кажется, он не видал ничего путного. Потом мы пошли вниз обедать. Нас покормили хорошим обедом и мы выпили целую бутылку сицилийского вина. Оно удивительного цвета, совершенно бордо и замечательно крепко. Только что мы вернулись в нашу комнату, Фридрих heraus заставил неутомимого путешественника прилечь минут на 10 на диван. Оказалось, что сицилийское вино отнюдь нельзя пить одно, а непременно с водой, до такой степени оно крепко. Отдохнув и немного победив действие вина, мы (твердой походкой, но немного навеселе) отправились в греческий театр. Мало вообще знаю я о греках, но нахожу, что у них было много вкуса. Устроить театр при лучшей природной и, так сказать, натуральной обстановке трудно. Театр стоит на вершине и на выступе горы. Над зрителями небо. За театром море, море с трех сторон. Теперешние развалы придают еще более красоты своеобразной дикой картине пейзажа. Надеюсь, что у греков стена не окружала театр до такой степени, чтобы закрывать зрителям весь вид. Мы там посидели среди двух морей, аббакио большой чувствовал нежность, маленький копался в земле, отыскивая цветов, не интересуясь небом. Так сидели мы в сем райском месте, покуда не стемнело. Тогда же, избегнув манчей, благополучно достигли мы дома. Обитатели все были на улице и обсуждали свои дела и домашние заботы и сплетничали. Вернувшись домой и уложивши маленького аббакио спать, пошли мы на верх дома и любовались видом вечером. Не люблю я вечером скал, стоящих близко. В них есть что-то такое мрачное, точно какая-то беда надвинулась близко, близко, грозясь задавить. Мрачные горы нависли вокруг, в небе зажглись звезды, море мерцало вдали и на Этне ясно в бинокль видно было как бы зарево отдаленного пожара. Предстояло, по Бедекеру, видеть восход солнца, и мы легли рано спать. На другое утро в 3½ часа уже мы встали и побрели на крышу дома. W. не терпелось, он хотел слепо слушаться Бедекера и он пошел в греческий театр. Я же осталась на крыше дома и наблюдала целый калейдоскоп красок на небе при восходе солнца. Сначала все было серое, потом все голубело, потом розовело и к 5 часам вся вершина огромной Этны порозовела, она стала как бы цвета трико на ногах танцовщицы, даже стыдно было за Этну. Снег на ее вершине стал ясно виден, порозовели также ближайшие скалы и солнце было уже высоко на небе. Море заблестело. Крестьяне начали подниматься уже с 3 часов. Прежде же всего началось пение петухов, пели петухи всей Таормины вместе. Я повернула мой стул на крыше спиною к морю. Прямо передо мною вдали была скала. На ее вершине маленький городок. А на переднем плане улица, за ней огород и за ним дом, в котором уже давно все встали. Жители Таормины шли медленно справа налево, вдоль всего огорода, постепенно поднимаясь в гору и исчезали за домами, чтобы через 20 минут снова вынырнуть высоко-высоко на половине следующей горы на дороге, ведущей в город на скале, и опять пропадали за скалами. Сцена была точно в театре. Особенно красивы были фигуры женщин, движущиеся необыкновенно плавно и медленно в гору. Другие крестьяне спускались с горы. Все делалось не торопясь. Некоторые открывали балконы и выходили, смотря по сторонам, из домов. Многие сидели с открытыми окнами. Когда все уже осветилось солнцем, я пошла спать до возвращения W. Но он скоро вернулся и разбудил меня. Мы поговорили о испытанных впечатлениях. Мне так понравилось в Таормине, что жаль было уезжать отсюда. Таормина зимняя резиденция больных грудью и с Декабря до Апреля пенсион полон. Немецкий пастор приезжает из Катании раз в неделю и совершает богослужение. Мы расплатились, взяли наши пожитки, W нагрузил равномерно обе руки и мы поплыли вниз по широкой дороге, по кот.<орой> нас привезли, мимо римских и, потом уже, сарацинских могил, мимо вилл француза и немки. С каждым поворотом дороги открывался новый вид, один другого лучше. Мы отдыхали временами, садясь в тени скалы, раз я у мальчишки за сольди купила плод кактуса. Взяв его сначала в руку, я занозила всю перчатку и всю руку и потом в течение целого дня выдергивала занозы, не особенно глубокие, но сидящие крепко и причинявшие боль.

Мальчишка тогда взял плод кактуса, ножом подрезал зеленую корку, ловко снял ее и подал мне желтый с зернами овальный плод. Он свеж и приятен в жаре, хотя не сладок. Здешние жители его очень любят, а в Палермо его продают в лавках наравне с другими фруктами. Дошли мы до станции за целый час до отхода поезда, и, оставив пожитки на вокзале, отправились в Джардини напиться вина. Шли по страшному зною, мимо нескольких фабрик, привел нас проводник в какую-то лавчонку, где нам подали местного вина и ледяной воды. Мы поскорее выпили побольше и пошли назад на станцию, причем последствия крепости вина понесла сегодня я. Взяли билеты <и> поехали в Катанию.

Палермо

16 Августа 92.

Выехав из прелестной Таурмины рано утром, мы прибыли к часу дня в Катанию.* Подъезжая к Катании везде уже лава серая и черная и весь город построен из лавы, что делает его несимпатичным на вид. Взяв наши небольшие пледы и чемодан и выдержав стоически напор носильщиков, мы пошли наугад по улицам города, прямым и широким, и вступили в переговоры с первым попавшимся извощиком относительно поездки в Николози. а-Из Катании с улицы Этны еще не было видно.-а* Предсказания оракула – Карлушки и на это раз оказались справедливыми и извощик за поездку в Николози и обратную в Катанию на другой день утром спросил 15 фр.<анков> Мы согласились на его плату, он завез нас в лучший ресторан города, где мы с удовольствием ели и пили, а извощик поил и кормил усиленно свою лошадь перед предстоящей дорогой. Наконец наш обед кончился и мы уселись в пролетку, я и W сзади, а Никсенка спереди. На лошадь извощик нацепил бубенчики и наша пролетка была такого устройства как все пролетки в Катании и Сиракузах: верх поднят, а спинка открытая, это очень целесообразно, п. ч. защищает от солнца и позволяет ветру продувать пассажира. Итак, мы поехали сначала по улице города – очень широкой и прямой, поднимающейся постепенно в гору, мимо виллы Беллини* прелестного публичного сада – гордости жителей Катании, выехали за город, и ехали безостановочно около 3 ½ часов до Николози. Дорога шла все время в гору, но наклон был везде небольшой. Извощик вез с отчаянной медленностью, временами шагом и выбрав, по его словам, путь более тенистый, но, как оказалось потом, более длинный, чтобы показать нам длину пути большей, чем она была в самом деле. Все время мы ехали по лаве, все селения, мимо которых мы проезжали, были из лавы, все заборы сложены из кусков лавы,* и этот серый цвет делает всю местность похожей на те местности, где много фабрик. Воздух нельзя было назвать чистым, п. ч. пыль носилась в воздухе, подъезжая же к Николози, изредка как бы доносился запах гари, или же это казалось настроенному по газетам воображению. От Катании до Николози мы проезжали около 4 больших селений. Дома тянулись вдоль нашей дороги, все каменные (воображаю, как дорого стоил бы здесь дом, построенный из дерева), жители сидели на улице около домов и занимались каждый своей работой. Женщины вязали или шили, ребятишки бегали, все смотрели с удивлением на нас, а мы смотрели на них. Все лица загорелые, одежда вся в заплатах, в особенности штаны, где в Италии считается нормальным делать заплату на заплате. Все маленькие мальчики без штанов, изредка совсем голые. Взрослых мужчин было видно мало, п. ч. время было рабочее.

По обе стороны довольно узкой серой пыльной дороги тянулись стены, аршина в 2 вышиной, выложенные из круглых камней лавы, поверх них рос изредка кактус. За такими стенами все время тянулись сады с апельсинами, лимонами, фигами, оливами, виноградом, преимущественно черным. Черный виноград достигает ½ аршина вышины, его срезывают и на толстом стволе видны черные грозди, склоняющиеся к земле. Главным образом хорош юг для его жителей тем, что каждое дерево, растущее здесь, приносит плоды, дорого стоящие, и деревья неплодовитые встречаются редко, или же их сажают для очищения воздуха, как например дерево каллинос с узкими, твердыми, продолговатыми и ароматичными листьями. Вся эта местность замечательно плодовита. Лава, уничтожая на своем пути растительность, делает местность лет на 20 неспособной к какой-либо растительности, но спустя это время лава обладает замечательной плодородной силой и по ней можно сажать все плодовые деревья и виноград. Перед Николози селения прерываются и едешь <точно(?)> среди сада, перед самым Николози тенистая аллея. Уже задолго до Николози наш извощик отгонял разных подростков и мужчин из Николози, предлагавших себя в качестве проводников. Извощик наш был сладкоречив, дорогой уже он рассказал нам свои семейные дела, советовал вполне положиться на него, что он отлично покажет нам извержение, он знает все дороги, тогда нас никто не обманет. Желая сам быть проводником, он гнал всех встречных проводников. Но мы велели ему подвезти нас к альпийскому клубу. Приехав в Николози, я ожидала (подготовленная газетами) видеть его действительно в опасности, я ожидала увидеть лаву, бегущую неподалеку, услышать подземный шум и плачущих и рыдающих жителей. Ничуть не бывало. Обитатели, действительно, толпами стояли на улицах, не занимаясь своими делами, но отнюдь не от отчаяния, а ожидая форестьеров, улавливая мгновение, как их лучше уловить. Около альпийского клуба – небольшой комнаты со шкапом, столом и списком проводников, развешанным по стенам под стеклом, стояла группа мущин, одетых как-то по-охотничьи и имеющих более или менее разбойничьи физиономии. Затем начались бесконечные переговоры о том, как лучше устроиться нам. W желал видеть все, я немного, п. ч. с ребенком трудно все видеть. Прежде всего обратились к седому старичку, хозяину отеля, помещающегося напротив альпийского клуба, с просьбой дать в его отеле комнату чтобы переночевать. Такая комната нашлась, дверь в нее вела налево из сеней, а направо от сеней была столовая отеля. Прямо же сени вели во двор. Когда я вошла в сени и оттуда в столовую, то перед глазами предстала следующая картина. На дворе около десятка женщин и подростков, бегающих и приготовл<яющих> еду, все суетятся, все хлопочут, посреди двора колодец, откуда одна старуха на длинной веревке вытаскивает глиняный кувшин с подозрительной водой, посреди двора жаровня и на ней что-то жарится. Посреди столовой стол, форестьеры, сидящие вокруг и некоторые едящие, другие отчаянно требующие еды. Вокруг директор клуба — крепкий малый и проводники, бесконечно толкующие с форестьерами. В общем, беспорядок, суета и столпотворение вавилонское. Я только что села за стол, спросила себе яичницу, вина, сыра и хлеба, как ко мне по-французски обратилась одна молоденькая и хорошенькая молодая мистрис. Она не говорила ни слова по-итальянски, но желала отправиться в 8 час. вечера смотреть. извержение, видеть все, в 2 часа ночи вернуться в Николози, в 4 часа выехать в Катанию и в 8 часов ехать на пароходе домой в Англию. Муж ее сидел рядом и поглощал макароны. Директор же альпийского клуба настаивал на том, чтобы выехать в 11, п. ч. все лучше видно, после долгих совещаний решили устроить так: все общество ехало в 8 час. и должно было вернуться к 3. W выезжал один с проводником в 11 час. ехать на Monte Nero и должен был видеть все и вернуться на другое утро. Я же не могла ехать с обществом п. ч. ребенок не мог ехать так далеко, оставить же его в вавилоне я не решилась. Я взяла нашего интригана извощика, он подрядил двух мулов и проводника, оказалось, он сам дороги и не знал, и в 7½ час. мы первые двинулись в путь. Меня с трудом водрузили на огромной величины мула, на другого мула сел извощик с ребенком на руках. Моего мула взял за повод проводник, сбоку бежали два подростка и мы двинулись из Николози, следуя сначала по пути, по которому приехали в город, но оттуда свернув влево по направлению к виднеющемуся вдали извержению – дыму, огню и изредка доносившемуся до нас грому, который слышится во время отдаленной грозы. Была чудная, теплая погода, все небо усеяно звездами. Только что мы выехали за город, как мой проводник передал мою лошадь подростку лет 17, сказав мне – это мой сын и он знает дорогу так же, как и я, он вам все покажет. – «Но ведь подряжался с вами извощик». – Мои сыновья все равно, что я, останетесь довольны. И он, простившись, ушел назад в Николози. Ничего не оставалось делать, как ехать с ними. И мы поехали. Сначала дорога шла среди виноградников по узкой дорожке, окруженной или кактусами, или же заборами из лавы; но постепенно зелень исчезла и везде перед нами на огромном пространстве видна была черная и освещенная луною, п. ч. было полнолуние, — лава. Поля лавы тянулись одно за другим. Здесь была лава античная, лава 37, 64 и других годов. Чем старее лава, тем лучше и удобнее по ней ехать, п. ч. дорога протоптана лучше, больших камней нет и проводнику идти легко. Но чем лава моложе, тем дорога хуже, постоянно то поднимаешься, то спускаешься с горы на гору, притом и подъем, и спуск очень круты и нога мула, при всей его осторожности, нередко оступается или же, когда тень закрывает ему дорогу впереди, он идет неуверенно, как бы сомневаясь в каждом шаге. Новая лава навалена такими неопределенными массами и камни так остры, что делается жалко проводников, которые идут пешком. Наша езда длилась уже около 2½ часов. Никсенка была сначала очень ажитирована, затем заснула. Мой проводник сказал, что ему 18 лет, что он по ремеслу проводник, что в Николози было небольшое землетрясение вечером 9 Июля, а 10 Июля началось извержение. Когда я ему сказала, что Николози в опасности и что лава в 3 километрах, то он засмеялся и сказал, что и лава далеко, далеко, и опасности никакой нет, не было и не может быть, что теперь лава течет или по старой лаве, или же по хворосту, изредка уничтожая каштановые рощи. Дорога на Монте Альбано, куда мы ехали, все шла прямо, и нам встречались различные группы тоже смотревших или едущих смотреть путешественников. Сначала встретили итальянца с итальянкой с проводником. Они стояли среди дороги, п. ч. дама только что упала с седла и ее опять сажали. Затем группа крестьян и крестьянок из Ноколози с огромными палками, которые они упирались в землю. Он, увидавши нас, остановились, дивились на ребенка, и когда мы проехали, они двинулись в путь. Затем группа человек в 20, все мужчины, с криком и гамом ехала к нам навстречу. Они тоже остановились, посмотрели с изумлением на нас и при словах: avanti с обеих сторон мы при глубоком молчании разъехались. Проводники кричали при трудных переходах — chiamare, сhiamare. 2 раза останавливались, вынимали из седла вино и пили. Проводник первого мула держал в руке фонарь и освещал дорогу. Наконец мы подъехали к стоящей замечательно круто горе. Я с ужасом думала, как мы на нее поднимемся. Но мы и это препятствие одолели, переехав ее косой линией, выехали на долину посреди двух гор, проехали по острым комкам совершенно новой лавы и проводники остановили мулов, распрягли и дали есть траву. Один из них остался при мулах, другой же повел нас на высокий холм.. Холм этот покрыт был высохшей травой, доходящей до пояса, которая росла на песке совершенно сухом. Когда мы ставили ногу, то песок рассыпался и мы скатывались назад. Приходилось взбираться наискось и после долгих усилий добрались мы до вершины monte Albano. Прямо перед нами на противоположной стороне горы и было извержение. Описать извержение очень трудно. Сверху горы было 3 кратера, правый самый большой, из него выбрасывало раскаленные камни, шел густой дым и изредка раздавался подземный шум, который вполне походит на звуки грома. Из другого кратера катилась вниз под гору довольно узкая на вид огненная полоса. Так как спуск горы был очень крут, то лава катилась замечательно быстро. Простыми глазами ясно были видны отдельные комки раскаленного вещества, перегонявшие другие и падавшие вниз. Затем налево или разбросанные по горе, или тянущиеся линиями как бы раскаленные уголья, по некоторым перебегал огонь, но большая часть светилась постоянным светом как раскаленные уголья. Прямо под горой текла огненная река лавы и можно было ясно видеть, как слева направо загорались новые деревья. Сначала показывался дым, становившийся гуще и чернее, затем дерево вспыхивало и дым шел дальше к следующему дереву, а на месте первого уже была лава. Вся эта панорама вместе напоминала как был раскаленную печь, недаром итальянцы называют кратеры – forno, т. е. очаг. Поседевши и отдохнувши на холме, рассмотревши в бинокль отдельные кратеры и отдельные части извержения, мы спустились к низу холма, думая перейти черную лаву, отделявшую нас от огненной лавы, чтобы подойти к ней и если не зажечь об нее сигару и не потрогать пальцем, как делали некоторые, то хоть бы быть в нескольких шагах от нее. Но, к сожалению, это оказалось невозможным. Черная лава, отделявшая нас от новой, была совершенно горяча и ее с трудом можно было держать в руках, я говорю про куски, лежавшие сверху, внутри же, по утверждению проводника, таился еще огонь. Я пожалела, что мои башмаки без деревянных подошв и что поневоле придется отказаться от удовольствия подойти поближе. Поднялись опять на холм, полюбовались еще раз на зрелище, которого, вероятно, больше никогда не увижу. За это время вся гора как бы раскалилась, гром усилился, дым стал сильнее. Вообще вид горы не остается одинаковым. Он меняется не только ежедневно и ежечасно, но, можно сказать, ежеминутно, но, посмотрев минут через 20, виднее изменения, чем если смотреть, не спуская глаз. Можно сравнить с ростом ребенка. Мы все опять сели на холме, попили вина и проводники спросили – довольна ли я? Я сказала, что довольна, но не вполне, п. ч. не видела лавы в 2 шагах. Тогда они стали говорить, что неделю тому назад лаву можно было видеть совсем рядом, а теперь она течет или посреди старой лавы, или же очень далеко от Николози. Но проводник сказал, что он может показать горящую лаву вблизи, я спросила, сколько это будет стоить, мы поторговались и сошлись на 1½франковой прибавке с условием, что он мне покажет лаву вблизи. Спустились с холма, встретившись еще с огромной компанией итальянцев, мущин и дам, сели на мулов после довольно продолжительных попыток и поехали назад. Опять проехали новую лаву, старую, доехали до виноградников и повернули вправо. Никсенка смотрела с удовольствием извержение и теперь опять заснула. Дорога вправо шла под горой, которая была влево. Сделалось холодно и сыро. Но для Саши был большой теплый платок и она им была совершенно закрыта. Мы все спускались вниз, наконец, стали подниматься и выехали опять к лавам самым новым, опять пошли поднятия и спуски, но все дорога шла вверх, мулы скользили. За нами увязались 2 всадника на белых лошадях. Они, очевидно, заплутались без проводников и спешили воспользоваться нашими. Бедные лошади. Им дорога давалась труднее, чем мулам. Ехали так долго, я раз приказала было повернуть домой, но меня уговорили и, вероятно, через 1 час пути мы выехали на огромное плоскогорье с <нагроможденной(?)> лавой, против нас вдали опять было извержение, а вблизи около нас груда черной, а местами красной горящей или, вернее, тлеющей лавы. Я спросила – какого времени эта. лава? Сегодняшнего утра, а внутри она совершенно раскаленная. Совершенно близко от нас лежала груда лавы вышиною аршина в 1½, а в одном месте аршина в 2 длинною и в 1 шириною было одно раскаленное место. Действительно, при желании можно было взять рукой, что и сделал проводник и взял 3 куска <черной(?)> лавы, но это опять было не то, чего я желала, это не была текущая лава, но это был только «<фронт(?)>» лавы. Но было уже 2½ часа ночи и нужно было ехать домой. Повернули назад. Доехали этой же ужасной дорогой до горы, но под горой не поехали, она осталась влево, поехали вправо по полям лавы. Поворачивали то вправо, то влево, ехали посреди виноградников и опять по лаве. Только что лава кончалась и я в душе радовалась, думая – последняя, начиналась новая, пока я в душе совершенно не отчаялась, и тогда лава кончилась совершенно и мы выехали на торную дорогу. Удивительное зрелище представляет огромное плоскогорие, все покрытое черною лавой. Луна освещает все пространство. Везде полная тишина – ни звука, только изредка раскаты отдаленного грома от действующих кратеров. Обернувшись назад, видно пылающий и все более разгоравшийся пожар извержения. Редкий и волшебный вид! И все эти плоскогория, по которым мы ехали, зимой покрыты снегом и здесь постоянно вьюга и ветер, так что зимой они почти недоступны. Даже в Николози, по словам проводника, в течение 10 дней лежит снег. Во время обратного пути мы еще раз делали привал, проводники еще раз пили вино и, перелезши через ограду, искали в чьем-то саду винограда, но он был еще зелен и они принесли тоже совершенно зеленых груш. Дорогой я опять беседовала с проводником, на этот раз о России. Он спрашивал, как там говорят – по-немецки? Я говорила, нет. По-французски? – тоже нет. По-английски? Оказалось, что тоже нет. Существования других языков он не предполагал возможным. Россия стоит на островах? Когда я рассеяла и это заблуждение, да еще сказала, что там 100 миллионов народу, то он немного ошеломился и долго потом про себя повторял и соображал – 100 миллионов. Когда окончилась последняя лава и мы выехали из-за угла на дорогу, перед нами очутилась белая каменная беседка с тремя круглыми арками при входе. Оба проводника стали говорить, что внутри нарисован Св. Антоний и поэтому лава пощадила беседку, обойдя ее вокруг. Они рассказывали это с необыкновенной уверенностью и верой. Заехали на мулах внутрь беседки и посмотрели нарисованные à la fresque фигуры трех святых во весь рост на внутренней стене беседки. В 3½ часа вернулись домой. Деревня спала. Нас в деревне обогнала компания, встреченная нами на Monte Albano. Подъехали к нашему отелю, и я поскорее уложила Никсенка спать, напоив теплым кофеем. Первобытная спальня с кроватями, но без умывальника, почти без стульев была бы вполне хороша, если б не сени рядом. Вернулась большая компания и начался всеобщий расчет проводников и хозяинов мулов. Он длился с час. Многие были недовольны. Я, увидав мою англичанку, вышла в столовую и спросила ее, что она видела? «Все, стояла у самого кратера, чуть туда не упала». Ее красивый муж сосредоточенно пил кофе. Наконец, легла совсем спать, потушила свечу, но вдруг вижу около моей головы свет из другой комнаты. Я встала, отворила дверь, вижу в другой комнате молодого человека и говорю ему – дверь не заперта. – Quoi? La porte n’est pas fermée. И он ее запер на ключ. Слышала впросонках, как в 4 часа вся большая компания уехала в Катанию и проснулась в 6, п. ч. в наш отель опять пришли проводники и хозяева мулов и опять пошли толки. Саша спала до 10* тогда пришлось разбудить Никсенку. Мы быстро напились кофе, съели яичницу и, расплатившись с хозяином беспорядочного отеля и с моими проводниками, кот<орые> получили всего с манчей 13 франков, и проводник W 14 франков, поехали в Катанию.

Через 1¼ уже были там, заплатили извощику условленные 15 фр. и 5 фр. за его ночные хлопоты вместе с манчей и, пообедавши опять в том же ресторане, отправились по железной дороге в Сиракузы.

В Сиракузы мы ехали в воскресенье, поэтому всю дорогу была масса пассажиров. В Катании на станции ревизовал билеты при входе на платформу какой-то злой человек. Он придрался к Никсенке и ей с этих пор пришлось брать ½ билета. Вскоре после города Катании справа от железной дороги находится большое озеро, вода в котором стоячая и которое осенью при начале дождей служит рассадником маларии. В нем масса рыбы, но оно принадлежит городу Палермо. Дорога шла опять вдоль берега; море было с левой стороны. Между морем и железной дорогой тянулись холмы, вначале была лава, но потом она постепенно исчезла. Мы ехали далее по почти совершенно ровному месту, но местность все время камениста. Мы купили газету и я <прочла(?) что(?)> <нрзбр> город Агустина видна издалека. Это очень красивый городок, стоящий на берегу моря. В нашем вагоне начинает волноваться один пассажир. Он спрашивает у всех, в том числе и у нас, нет ли у них воды, но воды ни у кого нет. Наконец на станции он купил за сольди стакан воды, тогда все узнали, зачем ему нужна вода. Он вынул оплатку<так – Н. К.> из кармана, смочил ее водою, вынул из кармана хину, ссыпал в оплатку, <загнул(?)> ее со всех сторон и проглотил, запив водою. У него местная лихорадка и он ездил, как видно из его разговора с женою, в Катанию советоваться с доктором.

Сиракузы видны задолго до приближения к ним. Весь город стоит как бы выступая в море на крайнем конце берега, по которому мы ехали. Весь он светлый или даже белый на вид. Сиракузский вокзал построен вдали от города, должно быть, с целью дать цель жизням извощиков, или, короче говоря, прокормить их, п.ч. их питают исключительно древности и вокзал. Мы взяли извощика и он быстро повез нас в город по известковой и <немного(?)> пыльной дороге. Мы быстро обогнали обоз, состоящий из маленьких возов, наполненных камнями, очевидно для постройки дома в Сиракузах. Проехали мимо гавани с массою маленьких лодок – барок, мачты составляли как бы рощу, но все эти суда имели вид сданных в архив, переехали мосток и проехали в городские ворота, выстроенные, вероятно, в честь великого Архимеда в виде равностороннего треугольника, лежащего на одном из боков. Мы проехали через эти ворота и строгий взгляд таможенного чиновника лишь скользнул по нашим скромным пожиткам, не остановив даже извощика, между тем как тут же можно было видеть, как другой чиновник внимательно исследовал открытый чемодан какого-то духовного лица, держащего его в руках. Объяснив это борьбою светской и духовной власти в Сиракузах, мы уже старались объяснить себе тоже успешно другие явления города Сиракуз. Жители были все принаряжены по случаю воскресения и гуляли или сидели на стульях на улице. Лица их показывали довольство своим существованием. Нас повезли по узким улицам среди 3 этажных домов с балконами и вывезли на площадь с собором с удивительно ровной мостовой, обогнули собор и выехали на главную улицу города к нашему отелю, столь ревностно рекомендованному Карлушкой. Это был отель «Флоренция». Мы заняли отличную комнату, выходящую на главную улицу города. Конечно, вместо окна была дверь и за ней балкончик, конечно, такой маленький, чтобы стоять на нем и смотреть на улицу, гулять по нему нельзя.

Мы были настолько запылены с дороги, что не решились давать слишком большой материал провинциальным языкам и не пошли сейчас же осматривать город, но подождали вечера. Я собрала белье и отдала его стирать, сняла бывшую на мне синюю юбку, вымыла ее и вечером надела, чтобы высушить ее на воздухе. Мы поели в ресторане нашего же отеля внизу и пошли гулять. Вышли на соборную площадь – она вся освещена электричеством и имеет замечательно чистый и изящный вид. Спустились по узкой улице к белой мраморной лестнице, ведущей на набережную, и очутились на passegio, где было довольно много <народу>, но где все готовились к музыке, расставлялись стулики, шли с разных сторон военные музыканты. Но музыка во всех итальянских городах бывает, к сожалению, от 9 до 11 вечера, а это было слишком поздно для усталых путешественников, какими были мы, и мы, посидев с ½ часа, пошли домой. Пасседжата в Сиракузах прелестна. Аллея тянется вдоль берега, хотя не у самого берега, везде мраморные скамейки для отдыха гуляющих, аллея эта из олеандров и азалий и все деревья в цвету, преимущественно цветы алые, розовые и красноватые. В два ряда электрические фонари – широкая дорога для экипажей, впрочем, без экипажей, несколько купален и море – тихое, спокойное, южное море. Это пасседжо удивительно симпатично, все хочется гулять по берегу и смотреть на море, ночь была теплая как день. Сидели на лавочке, говорили о наших в Москве, о Леле. Есть города, которые сразу нравятся, и другие, из которых скоро хочется уехать. Сиракузы так сделались сразу нам симпатичны, что мы решили больше остаться здесь и отдохнуть на крайнем пункте Сицилии.

(из книги "Русская Сицилия", 2-е изд, под ред. М. Г. Талалая. М.: Старая Басманная, 2013, стр. 275 и далее; прим. и комм. см. в "бумажном" издании)

Зинаида Николаевна Гиппиус (1869-1945) – русская поэтесса, прозаик, эссеист, публицист, мемуарист. Один из наиболее ярких представителей символизма. В Италии бывала много раз, путешествие на Сицилию состоялось в 1895 г. Гиппиус путешествовала вместе с мужем, писателем Д. С. Мережковским (краткое описание поездки в целом Гиппиус дала в своей мемуарной книге «Дмитрий Мережковский», 1951 г.).

Апельсинные цветы

О, берегитесь, убегайте

За апельсинные цветы.

Под серым небом Таормины

(стихотворение написано в 1898 г. и посвящено Анри Брике, с которым поэтесса познакомилась в Таормине).

Очерк впервые опубликован в журнале «Мир искусства» (1899. — №№ 7-12).

На берегу Ионического моря

I.

В Неаполе шел дождь, и этот неизящный город казался особенно унылым. Буро-серые волны скучно, с одинаковым, ни к чему не ведущим раздражением, ударялись в каменную стену набережной, смывая грязь и сор со ступеней лестниц, ведущих вниз.

Мокрые тротуары, итальянцы с гигантскими красноватыми зонтиками, вечно сломанными, нависшее небо и очень злой ветер, от которого небольшие пальмы главного сада смущенно и беспомощно дрожали всеми листьями, и казалось, что пальмам тут совсем не следует и нехорошо быть. В музее – Каллипига, под мутным светом ненастного дня, смотрела печально и насмешливо, а нежный, женственный Апполон, привыкший к широким солнечным лучам, потому что окно его комнаты выходит на юг, казался оскорбленным, больным и потухшим. Хотелось поскорее вон из этого мокрого города, дешевая живописность которого была особенно жалкой под струями грязной, холодной воды.

Вечером мы выехали на Реджио, небольшой городок в Калабрии, место, наиболее близкое к Сицилии, отделенное от нее лишь узким Мессинским проливом.

Этот утомительный ночной переезд, от Неаполя до Реджио, был теперь, во время весеннего сирокко, почти опасен. Дождь хлестал в черные окна вагона с равномерной силой, ветер при остановках, казалось, удваивался, рвал так, что поезд вздрагивал и трепетал на рельсах, и думалось, что нельзя идти против этого визжащего урагана. И шли с трудом, медленно, останавливаясь, так что к утру опоздали часа на три.

Утром солнце, еще очень низкое, ударило в стекло вагона жидкими, холодными лучами. По солнцу было видно, что ветер продолжается, разве слегка утишенный рассветом. За окном мелькала странная местность, не похожая на Италию. Пустые, малозаселенные низкие пригорки, покрытые почти сплошь кактусами, все одной и той же породы, с мясистыми и толстыми, как лепешки, листьями, — без стволов. Листья растут из листьев; старые, нижние совсем огрубевают, еще живые – чернеют, теряют отчасти форму и превращаются в ствол. Листья хитро и разумно все обернуты в одну сторону, наперерез ветру: они не могут гнуться, и не хотят ломаться, а ветер непременно бы их сломал, встреть он на своем диком пути широкую площадь целого листа.

Сверкнуло море, ветреное, жидкое под жидкими лучами солнца, неровное, с некрасивыми полосами. Все было некрасиво и только странно; казалось, знакомая и добрая Италия далеко, — а что ждет в этой, непохожей на нее, стране – неизвестно. Может быть хорошее, а может быть дурное. Впрочем, два англичанина, едущие в Сицилию с твердым намерением найти ее прекрасной, уже глубоко наслаждались. Они говорили мало, но не отрывались от бинокля и были насквозь проникнуты довольством. Несколько молодых итальянцев ехали на охоту, в Калабрию; Они, вероятно, были из хорошего общества, но все носили на себе тот отпечаток непорядочности и неприличия, без которого нет итальянца. Жесты, выражение лица, оттенок галстука, покрой платья – все отзывалось неуловимой оскорбительностью. С ними говорила дама, итальянка, с большими качающимися перьями на шляпе, не очень молодая. Она говорила так, как могут говорить только итальянки: однотонным, высоким – и грубым голосом, не останавливаясь ни на минуту, с разрывным треском, точно быстро вертела ручку тугой кофейной мельницы. С ее говором не сливался и стук поезда: они шумели отдельно.

Пароход, вспенивая воду и уже начиная покачиваться, отошел. Калабрийский берег удалялся, но мы и не смотрели на него: розовые, неизвестные горы вырастали впереди. Они казались совсем тут, только дымок, заволакивавший их, говорил об отдалении. Они были светлые и теплые под черно-синими, вдруг наплывшими, тучами, над некрасиво-злым морем, повторявшим тучи. Волны широко и высоко поднимали пароход. Под совсем выросшей горой забелели домики. Это Мессина. А очертанье Сицилии так и осталось светлым и веселым, — розовым, несмотря на дикий ветер и все наплывающие тучи.

II.

Нет, слишком высоко, — недовольным голосом произнес один из наших спутников, когда мы поднимались в коляске по белому, извивающемуся шоссе снизу, из Giardini – в Таормину. Giardini – некрасивое и крошечное местечко у самого моря, со станцией железной дороги. Giardini неинтересно, да к тому же и не здорово: там лихорадки.

Чересчур высоко, — повторил наш спутник. – Не люблю я высоких видов. Как-будто и хорошо, — а природы не чувствуется, и все условно: горы, скалы, море… «Питтореск», что называется. Для англичан годится.

Спутник наш был один из тех русских, которые вечно и одиноко шатаются за границей, без дела, без плана, без желаний, по малейшему предлогу едут в какое угодно место – и без предлога его оставляют, не говоря ни на каком языке, за табльдотом угрюмы и прожорливы, вечно недовольны «заграницей» — но в Россию все не попадают, не то по лени, не то по другим причинам, — неизвестным.

На это раз, впрочем, ворчливый спутник наш был почти прав. Море, уходя, вырастало и делалось красивым, но не живым, как нарисованное; все сглаживалось, и принимало самые живописные очертания, до такой степени сладко и обыкновенно живописные, что становилось жаль… Зачем было въезжать в розовые и веселые горы Сицилии, которые издали казались такими особенными, такими нездешними?

Мы уже и в Giardini приехали в толпе. Одинокие англичане и семейства англичан, французов, толстые норвежцы и – немцы, немцы! Столько немцев, что стало жутко за Таормину.

Путешественники казались растерянными, точно они не знали хорошенько, зачем приехали в Таормину и почему именно в Таормину. Все они рвались в отель Тимео, но Тимео был переполнен. Да и портье других отелей отвечали как-то подозрительно: вероятно с поездом накануне приехало еще больше немцев и норвежцев. Путешественники были в грустном недоумении: каждый, очевидно, думал приехать в крошечное, уединенное местечко, открытое чуть не им самим.

И мы поднимаемся наверх тучей, точно длинная процессия. Некоторые пытались перегонять передних, и это было страшно, потому что они могли занять места в гостиницах. А дорога все вилась и вилась, бледная, пыльная, между серыми скалами, серыми оливами и сероватыми, толстыми заборами из кактусов. Море удалялось, превращаясь в фарфоровое, а солнце казалось еще ослепительнее от ветра, который усилился наверху.

Таормина – небольшой серый городок с единственной длинной улицей, которая начинается со старинных ворот – porta Messina– и кончается на другой стороне, тоже воротами – porta Catania. Таормина лежит в одинаковом расстоянии часа езды по железной дороге – между Мессиной и Катаньей. Шоссе подходит к porta Messina, с этой же стороны находятся и развалины греческого театра. Около porta Catania видны еще разрушенные укрепления и стена старого города, черная, из рассевшихся камней в однообразном мавританском стиле, который здесь преобладает. Темные и красноватые, зубцы резко и грустно выделяются на небе, когда оно горячее и очень синее.

Таормина, этот маленький городок, имеет, как известно, свою историю, очень сложную, богатую событиями и бедами. Следы самых разнообразных культур видны здесь; городок на берегу моря, хорошо защищенный скалами, очевидно, привлекал всех. За четыре столетия до Р. Х. он принадлежал грекам и, вероятно, имел значение и силу; театр того времени, впоследствии возобновленный римлянами, был один из обширнейших. Окончательно разрушен он сарацинами, нападения которых долго выдерживал хорошо укрепленный город. Известный по жестокости Ибрагим бен Ахмет взял Таормину после горячей битвы на берегу моря. Даже Мола, маленький городок над Таорминой, на высокой отвесной скале, была взята маврами, жители убиты и город сожжен. Есть легенда, что знаменитый Ибрагим велел задушить товарищей епископа Прокопия на его трупе и хотел непременно съесть сердце этого несчастного епископа. Тем не менее, Таормина опять поднялась, так что через шестьдесят лет, в 962, эмир Гассан долго осаждал ее и взял, наконец, приступом. Он назвал ее Moezzia и устроил там мусульманскую колонию. После этого Таормина переходила в руки и нормандцев, и французов, выдерживала битвы, разорение, поправлялась, горела, опять поправлялась, пока наконец в апреле 1849 не была взята неаполитанцами.

Следы этой бурной жизни видны во всем. Пестрые средневековые развалины Badia Vecchia, церковь святого Панкрация, сделанная из греческого храма, серый замок-крепость – Castello, — все говорит о прежней красивой и деятельной жизни города. Теперь культура последнего времени, велосипедная культура англичан, немцев, гидов, отельщиков – кладет на него свою, унылую, печать; Таормина, выдерживавшая битвы с сарацинами, — ослабела и гибнет; она привыкла к честным и жарким битвам, но битв больше нет; а с медленным ядом Таормина не умеет бороться.

Гостиницы здесь устроены, кроме немногих старинных, какова Тимео, Неймахия, — на скорую руку, в первом попавшемся доме; в них явилась надобность внезапно. Мы едва, после многих скитаний, основались в очень непривлекательном отеле, хозяин которого, пронырливый и красивый итальянец, очень гордился тем, что дом его – старинный палаццо. Итальянец этот немедленно сообщил нам, что он собирает древности и приглашает нас взглянуть на его коллекцию, которая помещалась отдельно, в башне, через палисадник. Как мы узнали после, — в Таормине почти все содержатели отелей, аптек, кафе – занимаются собиранием и перепродажей «древностей» путешественникам. Сомнительные статуэтки, облепленные землей, железные цепочки, колечки, лампады с зеленью и ржавчиной, иногда очень свежей, обломки, черепки, и главное, ризы, бесконечные ризы, кружевные, шелковые, затканные золотом, серебром, бархатными цветами, — рваные, грязные, истертые – и целые, и чистые. Промысел «старых материй» теперь в Таормине особенно выгоден. В нашем «палаццо», в маленьких комнатках с каменным полом без ковра, двери (окон не предполагается) были с трещинами и едва затворялись. Мы спросили, нет ли печей – но на нас взглянули с откровенным недоумением: какие же печи в Сицилии? Да еще в конце февраля! И мы не настаивали.

Нам подали завтрак в пустынной (табльдот уже кончился) странной столовой со сводчатым потолком темно-голубого цвета. Она была убрана не то в восточном, не то в каком-то несуществующем стиле. По стенам, на столах, расставлены расписные вазы из коллекции хозяина; на дверях и окнах, вместо занавесей, висят куски шелковых малиновых риз. Красиво, впрочем, было громадное, во всю стену, овальное зеркало в действительно старинной раме. Синело, голубело усталое стекло, отражая все – печальным, нежным и темным; таким, вероятно, мир отражает затихшая душа мудрого, очень старого человека.

Мы вышли пройтись и посмотреть театр. В палисаднике отеля стояла высокая перистая пальма, тускло-зеленая, точно увядшая; она сухо и жалко металась от порывов сирокко.

На главной, небольшой, площади Таормины, там, где ворота с часами наверху и некрасивый собор позднейшего времени, — туча ядовитой пыли едва не сбила нас с ног. Кое-как, мимо бедных лавок со скверными жизненными припасами и богатеньких магазинчиков с древностями, пробрались мы к решетчатой двери театра. В театре было не так ветрено. Мы вышли через внутренние ворота из темного кирпича к амфитеатру, хорошо сохранившемуся, поросшему травой. Соломенные шляпы, беленькие кофточки, светлые и темные юбки запестрели перед глазами.

Немки и англичанки (женщин было втрое более) возлюбили амфитеатр и не покидают его. Толстые, тоненькие, жидкие, больше старые и все некрасивые, — рассыпались повсюду.

Полдюжины или больше устроились с мольбертами, хотя непонятным казалось, как ветер не уносит этих жидких мольбертов. Рисовали усердно, и с таким видом, точно вот, наконец, добрались они до настоящего, на все же остальное и смотреть не стоит. Казалось еще, что каждая художница втайне ненавидит другую, и что им здесь вместе очень тесно; но это греческие развалины, для которых они приехали в Таормину, и что ж тут еще делать, как не сидеть среди греческих развалин? Два молодых итальянца, неприличных, в клетчатых брюках, прошли, громко и грубовато разговаривая и смеясь. У одной англичанки ветром завернуло пелерину, и обнаружилась плоская талия, едва стянутая кожаным кушаком. Она, стараясь поправиться, заговорила быстро на своем птичьем наречии. Мы постояли на сквозном ветре, посмотрели, не сговариваясь, повернули назад и вышли из амфитеатра. Тропинка около полуразрушенных стен вела в сторону, на утес. Мы пошли, цепляясь за выступы камней, до маленькой площадки над обрывом на скале, где можно было сесть, потому что стена защищала нас со стороны ветра.

Вот она, Таормина, — сказал наш приятель недовольным тоном, глядя вниз. – Экое место! Неудобное, грустное…

- Ну вот, грустное! Сегодня ветер… А вы взгляните – ведь это красота!

- Ветер? Погодите, будет она вам и без ветра. Я сразу вижу. Красиво, красиво, спора нет… А помните, еще у Полонского про это очень забавно сказано…

И приятель с аффектацией прочел:

Есть форма – но она пуста;

Красиво – но не красота!

В ворчливых словах приятеля была, конечно, доля правды; но почему и откуда, и велика ли эта доля – мы еще не знали. Мне захотелось видеть Таормину в жарком блеске и великолепии. Теперь все мутнело в сирокко. На том месте, где должна была быть Этна, толпились пухлые, темноватые облака. Около нас, по скале, выдаваясь из травы, ползли все те же бесконечные кактусы, толстые и молчаливые. Они только беззвучно вздрагивали своим крепким телом от порыва ветра. Какая-то длинная трава вилась и трепалась по камню. Среди зелени мелькали ярко-оранжевые ноготки и маки. Их было равное количество, они гнули головки друг к другу совсем близко. Сначала казались оскорбительными и несоединенными эти два цвета. Но один из моих спутников, наскучив недоумением, сорвал их по три и соединил в букет. И вдруг стало понятно, что их нужно уметь сочетать, что близость их была не оскорбительна, и что в делах природы никогда ничто не бывает оскорбительно. Пухлая туча с Этны еще надвинулась.

- Пойдемте домой, — сказал мне спутник.

Мы встали и поплелись в гостиницу.

III

Прошло несколько дней. Ветер давно утих, и настала яркая теплая погода. Мы отнеслись к ней, как к должному, еще не зная, что это редкость в сицилийском феврале, но дней не теряли и каждый день делали какую-нибудь большую прогулку. Ходили наверх, по горным тропинкам, или вниз, к морю, на мыс St. André, на самый прекрасный из всех мысов. Если стоять в Таормине лицом к морю, Этна будет направо, и нельзя понять сразу, далеко ли она или близко. Первый раз мы ее увидали утром, часов десять – и случайно. Облака до тех пор плотно закрывали ее до подножия, и нельзя было себе представить, что там гора. Но в это утро, ясное и розовое, облака разорвались, ушли далеко, или растаяли. Мы вышли в крошечный садик отеля, отделенный от обрыва каменным парапетом. Море, далеко внизу, голубело, как небо. А направо, тянулась от моря – далеко назад, за горизонт, — широкая и спокойная Этна. Она поднималась так медленно, линия была такая отлогая, что в первую минуту гора не показалась даже высокой; и только со второго взгляда стало понятно, какая она громадная, строгая и властная. Вся белая, почти до линии, видной из Таормины, но не снежная, а льдистая; льды, как стекло, отражали солнце. На самой вершине плотно, точно небольшой кусок ваты, лежал неподвижный, беловато-розовый дым; на правом откосе было не освященное пятно – это тень от последнего, проходящего низко, тучного, матового облака.

Вот она какая, Этна! – подумали мы с невольным уважением. И, вечно-бурлящий без особенного толку, маленький, черный, двугорбый Везувий со своей условной живописностью показался нам в воспоминании жалким и детским.

Но Этна не любит долго быть на виду… К полудню, хотя погода не испортилась, она завернулась в свои белые одежды и показалась только на закате. На закате она была другая. Облака сходили с нее слоями, и за самым тонким слоем она была неясная, вся аметистовая и нежная, как сквозь тончайшую ткань, пронизанную отлогими лучами. Потом золотые края стали огненными – а потом все сразу потухло, небо затмилось, вышли на него странные, непривычные звезды, с изломанной большой Медведицей у края неба и высокий, непонятно-высокий месяц, совсем лежачий, с рогами вверх…

- Еще земля тут немного похожа на землю, — ворчал наш недовольный приятель,- а небо решительно ни на что не похоже!

Последние дни он каждое утро аккуратно объявлял, что уезжает, и просил нас поговорить с хозяином, с которым не умел объясняться. Только обильный табльдот пришелся ему по вкусу, да еще понравились тяжелые темные пряники в местечке Моле, сделанные в виде монахов, из какого-то теста на вине.

В Таормине, действительно, в ее природе и в самом городе, несмотря на яркость, несмотря на Этну и море, чувствовалась порою бесконечная грусть. Дыханье моря не долетало наверх, и море часто казалось мертвой, шелковой скатертью, без колебаний. Кактусы неподвижно протягивали к солнцу толстые лапы.

Зубцы скал за Таорминой – Мола, Кастелло, Монте-Царетто – все они казались устроенными для красоты вида, для удовлетворения англичан и немцев. И обидно за Этну, что она, такая как она, все-таки показывается изредка туристам и сухим англичанам с мольбертами. Ей следовало бы теперь оградиться непроницаемой стеной облаков и не смотреть самой, и не показываться праздно и вяло – любопытной толпе случайно забредших людей.

Но было и неугаданное в Таормине, еще непонятное. И в природе – потому что это настоящая природа, умеет она говорить, только языка мы ее не знаем, голоса ее не слышим; и в самом городе – наверное есть у него своя жизнь. Проходя по узкой главной улице или взбираясь по крутым, кривым и невероятно грязным переулкам, глядя на таорминцев, провожающих нас недоверчиво-недружелюбными взорами, мы невольно чувствовали себя совсем на поверхности, что мы не вошли в жизнь этого города и когда уедем, то будет так, точно мы сюда никогда и не приезжали.

Пусть и здесь, как везде, сплетни, вражда и пошлость, — но мы не знаем, а самое обидное и неинтересное – быть на поверхности, не понимать жизни города и не уметь настоящего сравнить с прошлым.

Вот бежит по солнечным камням улицы маленькая девочка, такая маленькая, что за нее страшно. Девочка хорошенькая, с легкими белокурыми завитками, с короткими толстыми ручками, которыми она препотешно размахивает. Девочка упорна и самостоятельна. Но молодая женщина, с грубоватым лицом, с высоким начесом из очень черных волос, встала с соломенного стула у макаронной лавки, где она вязала чулок, и пронзительно кричит девочке:

Làura! Làura! Véne kà! Véne kà?, figguia!

Девочка оборачивается и смеется. Эти изломанные фразы в переводе с сицилийского на итальянский язык должны означать: “vieni qua, figlia!” Но то, что говорит женщина после, для нас уже непонятно; мы не знаем, довольна она или нет, чего она хочет, как живет, и муж ли ее высокий и черный сапожник из соседней лавки, который ей что-то закричал. Две девушки, похожие, но одна пожилая, другая молодая, прошли, смеясь. Они одеты почти как барышни – но дурно, и без шляп. Прошла целая компания немцев, но у них не вид путешественников; молодая барышня, некрасивая, одета в белом. В хорошенькой плетенке, запряженной пони, проехала бледная дама, закутанная в серый вуаль так плотно, что нельзя было рассмотреть черт лица. Случайные, двухдневные туристы видны сразу; они не соединены с таорминской жизнью, они на поверхности, даже не подозревая этого, они растеряны, заглядываются на дрянь в магазинах и спешат в греческий театр, в котором и остаются.

Пожалуй, и они соединены с жизнью Таормины, они дают ей свое, но надо смотреть изнутри, не их глазами, чтобы понять, что именно они ей дают.

IV.

Как-то снизу, с моря, глядя на Таормину, мы заметили, что на монастырской стене, влево (мы еще не заходили в этот монастырь) нарождаются гигантские новые буквы: SDom… Они были ужасно черны и резали глаза на серой стене.

Неужели на монастырь налепляют вывеску, чтобы туристы не забыли его осмотреть? – заметил наш приятель. – Нарочно не пойду глядеть на эту достопримечательность!

Но дело скоро разъяснилось. Средневековый монастырь торопливо превращали в отель; кельи отделывались сообразно вкусу богатых американцев. Осталось, впрочем, имя: отель — Сан-Доменико. Отель принадлежит принцу А., сицилианцу – мне потом пришлось видеть его в таорминском опереточном театре.

Узнав, что это не достопримечательность, а отель, приятель наш непременно захотел посетить его. Он же был, кстати, недоволен помещением.

Мы вошли во двор, через старые ворота. Двор был скромный, серый, с аркадами по стенам, как все монастырские дворы. Только налево была блестящая дверь с золотой надписью «Bureau». Осмотревшись, мы увидали, что по всем стенам висят то карты, то объявления, то афиши, то правила, то список живущих. Из бюро вышел господин с толстой часовой цепочкой. Он очень дурно, но щеголяя, спросил нас по-французски, что нам угодно. Узнав, что мы хотели осмотреть отель, он как будто почувствовал гордость и радость, но тотчас же скрыл их и только сказал:

- Прошу вас, пожалуйста. Это первоклассный отель. Мы можем осмотреть салоны и столовую, а также комнаты, которые не заняты. Потому что, хотя отель еще не готов, и далеко не готов – он уже полон. В неотделанные комнаты приезжают.

По сумеречным монастырским коридорам, привычным к степенной поступи святых отцов, по неосвещенным еще большим и маленьким салонам, убранным с кричащей американской роскошью, по каменным узким лестницам, — ходили мы за нашим провожатым.

Для осмотра второго этажа он передал нас какому-то совсем грубому сицилианцу. Сад только что устраивали, над обрывом еще не было террасы. Глубокие, тихие кельи, с маленькими оконцами вверху, были заставлены, завалены мебелью. На небольшом, сравнительно, пространстве стояли две гигантские кровати. Местом дорожили. Во втором этаже кельи были крошечные, низенькие и душные; там стояло по одной кровати, но так как эти кровати, верно, не походили на скромные, узенькие ложа монахов, то больше в келейку почти ничего и не вошло. Мы спросили цену пансиона – и отступили в ужасе: наверху четырнадцать и пятнадцать франков в день, внизу – вдвое. Провожатый пожал плечами и улыбнулся: — Вот шесть комнат сейчас заказаны по телеграфу. Это первоклассный отель. Кухня образцовая.

Из сада чинный серый дом с рядами маленьких, не частых, сводчатых окон, казался не то нахмуренным, не то оскорбленным и опечаленным. Что с ним делают? Зазвенели электрические звонки, затопали гарсоны, под коридорными сводами англичанки щебечут, как птицы…

Нас повели в церковь. Ее еще не тронули. Сильно темнело, внутренность храма рассмотреть было трудно. Мрак словно поднимался из углов и застилал стены. Помню сакристию, места для монахов из темно-коричневого, кое-где источенного, дерева, тонкую и редкую резьбу… Большие книги с мерцающими золотом заглавными рисунками… Исповедальня тоже из дерева… Сероватый свет лился в узкие окна и гаснул каждое мгновение.

Провожатый сказал нам, что теперь здесь по воскресеньям будут совершать молитвы англиканской церкви, для пансионеров отеля, — “English church”. Но он, вероятно, ошибся или мы его не так поняли. Это было бы что-то воистину невозможное.

Спутник наш бежал прочь от нового отеля.

- Что ж, хотите переехать?

- Бог знает, что вы говорите! Какой ужас! И разве там будет жить говорящий не по-английски? Нет, это… для них, для англичан… Что я! Даже не для англичан, потому что для англичан Timeo, а для американцев, которые любят комфортабельно-дорогие отели, особенно превращенные из давно бесполезных монастырей. Нет, Бог с ней, с Таорминой. Завтра же еду в Россию.

Мы не возражали, и мирно отправились домой обедать.

Длинный стол был полон. Мы уже ко всем привыкли, всех знали по виду. На левом конце стола сидит благообразный, с короткой седой бородкой, английский священник. Он нездоров и кутается в черную пелерину. Рядом с ним – его жена, старушка с детским лицом. Англичанка, старая девица, с добрым, но кривым ртом, еще несколько безобидных туристов… И вдали, на другом конце стола, толстый норвежец со странными манерами. Он подскакивал, хихикал, разговаривал сам с собою или с хозяином, который предупредительно служил за столом сам. Англичане на него подозрительно косились.

Во время четвертого или пятого блюда пришли музыканты. Обычные музыканты с мандолинами и скрипками, с надоевшей Маргаритой и всем собранием неаполитанских песен. Впрочем, когда они споют эти песни и затем, сильно детонируя (их в Таормине только шесть или семь, все они самоучки, играют по слуху) проиграют попурри из многих опер, они принимаются за сицилианскую музыку, которая произвела на меня глубокое впечатление. Она совсем не похожа на мелодии южной Италии. В ней однообразие и тягучесть песен севера, серая, несказанная, необъяснимая грусть, тоска, почти скука… Та же (это мы узнали потом), как в сицилианской тарантелле, в этом монотонном танце, полном печали, болезненной страстности порою – и вечного однообразия.

Встали из-за стола, но не расходились, потому что музыканты еще продолжали. Они теперь перешли на куплеты. Старший, уже пожилой, итальянец стоял в кругу, подпевал и подплясывал, кривляясь. Это было скучно и противно. Норвежец грузно прохаживался по комнате, продолжая улыбаться и даже хихикать. Неожиданно он подошел к доброй, криворотой англичанке и стал ей объяснять по-итальянски, что он знает четырнадцать языков и что вот только английского не знает, что он профессор, что Норвегия теперь самая важная и даже самая модная страна, и что будущее ее еще более блестяще, чем настоящее.

Испуганная до слез, англичанка ускользнула. И толстый норвежец опять уже ходил по комнате, посмеиваясь про себя.

V.

Мы переменили квартиру. И волей неволей наш беспокойный приятель примирился с Таорминой еще на целый месяц. Случилось это следующим образом.

Мы шли вечером снизу, с моря, по шоссе. Солнце было еще высоко, Этна лиловела кусками, между высокими, рвущимися тучами. Было не холодно и не жарко, — то особенное итальянское тепло, когда не замечаешь воздуха, потому что он в согласном отношении с теплотою крови.

Мы миновали и поворот в Мессину, и маленькую розовую виллу, полную левкоями, потом некрасивый и широкий, на открытом месте, дом какой-то загадочной иностранки, которая ездит в плетенке, закутанная серым вуалем, — и, наконец, пришли к хорошенькой вилле на самой скале, в полукилометре от города, где мы еще раньше заметили отдающееся помещение. Вилла, видимо, выросла недавно – и заслонила собою море от стоящего немного выше отеля Castello a mare. Вся она была чистенькая, свеженькая, молоденькая и благоуханная, как тринадцатилетняя сицилианка.

- Посмотрим квартиру… Ведь это ничему не мешает?… — предложили мы нашему спутнику.

Новенькая решетка весело скрипнула.

Вилла была четырехэтажная (в первом этаже, впрочем, были кладовые), но так как она вся стояла в скале, то в третий этаж не было лестницы, он со стороны шоссе лежал на земле, а в нижние этажи, на террасу, вела широкая белая лестница. Второй этаж отдавался.

Почти музыкальное соответствие красок, которыми были выкрашены стены, гравюры или фотографии лучших картин Дюрера, Беклина, несколько мастерских, хотя неоконченных, этюдов – тотчас же заставили нас догадаться, что хозяин – художник. Он был здесь сам, немолодой, небольшого роста, подвижный и болтливый. Он венгерец, но учился в Германии, живет в Сицилии уже больше десяти лет, ибо страдает астмой. Его дом – его любимейшее дитя; он сделал все сам, чуть не своими руками, даже без архитектора. Мы обратили внимание на рисунок углем, в одной из комнат внизу. Девочка лет 12-13, одетая просто, с пучком цветов в опущенных руках, гладко причесанная, У нее склоненный, печальный профиль – той воздушной, нездешней красоты, которую отметили английские прерафаэлиты. Короткий нос, довольно большой, правильный рот с темными губами, и длинные, не то грустные, не то бессмысленные глаза.

- Кто это делал? — невольно спросил один из моих спутников.

- Я делал, — словоохотливо пояснил наш хозяин. Это наша девушка, моя бывшая модель. Она живет у меня с пятилетнего возраста. Теперь она не годится в модели, ей уже шестнадцать лет. А была очень красива!

Была! А теперь шестнадцать лет! Нам захотелось посмотреть эту отцветшую богиню.

У хозяина оказалась жена, молоденькая и эксцентричная немка. Она была сестрой небезызвестного художника, который провел в Таормине двенадцать лет, и женат на сицилианке.

- Здесь так много художников-иностранцев?

- О, целые поселения! Нигде нет их столько, как в Таормине. Особенно немцев. Мой брат переехал теперь в Дрезден, но он постоянно возвращается и даже привозит с собою учеников.

Дело было покончено. Даже ворчливый наш приятель, обольщенный красотою дома, согласился взять с нами квартиру на месяц. Ему понравились картины. Особенно этюд женской головки, писанной масляными красками, — в его комнате; это был этюд «розового»: платок, завязанный сзади, открывающий уши, — розовый, свежая щека – розовая, шея под нею – розовая; и бледнеющие переходы розового цвета, совсем различных оттенков – были удивительно хороши.

- У меня четыре служанки, — говорила хозяйка. Девочки – почти члены семейства. Мария живет у моего мужа с пятилетнего возраста, сестре ее одиннадцать лет. Две другие спят дома, за ними вечером приходит мать. Одна из них собственно позирует, но помогает и по хозяйству.

Когда мы уже уходили и были на террасе, хозяйка звучно крикнула:

- Marià!

Сверху молодой голос ответил обычное «vengo!», и через минуту по лестнице на террасу сбежала молодая, высокая девушка в голубом холстинковом платьице и белом переднике. Она была тяжеловата, с большими руками и ногами, слегка сутула и не очень грациозна, в узком платье, затянутая в корсет, но лицо мы тотчас же узнали – лицо рисунка углем. Может быть оно, действительно, потеряло детскую тонкость и воздушность, но теперь оно было прекрасно своею определенностью, законченностью совершенных линий и безмятежной ясностью выражения. Профиль был арабский, очень типичный, — такие лица встречаются в Таормине – с коротким носом, тупым и прямым, с длинными, карими глазами. Лицо не очень смуглое, свежее слегка розовое.

Мария выслушала малопонятное приказание на сицилийском языке и скрылась. Когда мы уходили, у решетки мелькнуло еще несколько молодых, полудетских личек. Одно было тоже прекрасно: смуглое, почти коричневое, с темно-красными губами, свежее, как вечернее небо. Это – Панкрация, или Пранказия, как говорят в Сицилии, — двенадцатилетняя модель нашего хозяина.

На другой день, несмотря на проливной дождь, не предвещавший хорошего, мы переехали и зажили по-новому.

В маленьких деревушках около Таормины, бедных и диких до невероятия, где-нибудь в горах, попадаются лица чудесной красоты еще сохранившегося арабского типа. Женщины, работающие вдвое более и работу тяжелую, вянут невероятно быстро, но мужчины выравниваются довольно поздно. Часто восемнадцатилетний мальчик прекрасен, как девушка, с прозрачно-нежным цветом лица, гибкий и тонкий. Но рядом с уцелевшей чистотой линий тела есть несомненные признаки вырождения. Странная дикость господствует в этих маленьких горных селениях.

Духовной жизни нет и не может быть, потому что у туземца полное отсутствие ума, даже возможности развития и соображения. Они не глупы, но это та первоначальная – или последняя – безмятежная тупость, которая даже может быть красива, как все стихийное. Они не обрабатывают земли, ничем не пользуются, работают только женщины; мужчины разве слегка ухаживают за оливами; едят травы, фиги, маслины – почти никогда не разводят огня; спят на соломе, в каменном доме без окон, где зимою бывает нередко жестокая стужа. Есть много семей, в которой половина членов – полные идиоты; женщины в старости особенно часто впадают в кретинизм. У Марии мать настоящая кретинка. Страшная старуха, без зубов, полулысая – хотя ей, вероятно, нет и пятидесяти – она почти не понимает слов и все смеется, а если крикнуть, то пугается, как зверь, и осматривается, точно собираясь спрятаться. В Таормину она сходит редко. У нее много детей, из них трое идиотов. Мария взята вниз пяти лет, как и сестра ее, Бастиана, которой теперь одиннадцать лет; девочка к удивлению, — смышленая и живая, похожая на Марию, но не такая хорошенькая. Мария была маленьким, худеньким зверьком, диким, почти ничего не говорила, и понимала и оживлялась только, когда слышала волшебное слово – mangiare. Ей дали вволю макарон и мяса; она радостно смеялась, ела с жадностью, почти пугающей, и хлопала себя по животу. У тамошних ребятишек он непомерно велик от трав, которыми они питаются. Тихая радость, внезапно блестящие глаза, оживление – до сих пор являются на лице Марии, когда она слышит про еду. Во время последнего карнавала, когда Signora одела ses petites filles в костюмы и повела их танцевать тарантеллу в другой дом, тоже к иностранцам, куда были приглашены также многие giovanotti из Таормины, Мария была замечена молодым каменщиком, который с нею танцевал, и на другой день сделал предложение — alla Signora, конечно, не самой Марии. Девочки не могут пройти одни даже до Таормины и им негде видеться с кавалерами, которые в дом не допущены. “La Signora” подумала, решила, что жених подходящий, но что Марии замуж рано, и назначила свадьбу через два года. Мария пока сошьет себе приданое, видеться же с женихом ей за это время совсем не нужно. Жених тоже подумал, увидал, что решение крепко, и рассудил на эти два года съездить в Америку, попытать счастья. Такие поездки здесь в большом обычае. У Джиованины, сестры Пранказии, (полненькой, очень беленькой и миленькой блондинки) тоже есть жених и тоже в Америке. Жених Марии пришел проститься – в присутствии синьоров, конечно, а на другое утро, рано, Марии было позволено взглянуть с нижней террасы на уходящий в Мессину поезд, который был виден на расстоянии полукилометра, целый кусок, от туннеля до туннеля, и казался сверху не больше гусеницы. Марии было позволено, однако, махать белым платком, и она даже получила ответные знаки. В этот день добросердечная сеньора велела сделать для девочек лишнее блюдо макарон, призвала Марию, беседовала с нею о приданом, о том, что пройдут два года, жених вернется из Америки, и Мария будет счастлива всю жизнь. Мария, розовая, свежая, не улыбаясь и не плача, слушала и смотрела на синьору своими длинными, карими, бездумными глазами. Потом девочки пошли есть. Больше ничего не было. Мария прилежно шила приданое, складывая его аккуратно в сундук, который стоял в ее опрятной, светленькой комнате.

Вряд ли Мария когда-нибудь думала; мысли у нее – близкие и отдельные, точно у маленьких детей, — и все на поверхности. А там, в темной глубине, тихий и безмятежный сон, силы, не доходящие до сознания, неподвижные, молчаливые, как у яблони или ярких маков в траве.

Мария живет, не подозревая, что она красива, не связывая себя с окружающим или, вернее, не отделяя себя от него; улыбается, когда ей предстоит удовольствие в виде вкусного блюда или редкой прогулки в Таормину на “processione”, плачет, когда ей дают пощечины, делает аккуратно и проворно свое дело, боясь смутно тех же пощечин, никого особенно не любит, но никого и не ненавидит, — она очень добра. В ее обязанности, между прочим, входит резать для обеда домашних кур и петухов, и она это делает совершенно равнодушно, и ни разу ей не пришло в голову смутиться, или сделать неверный надрез, или вообще подумать и пожалеть петуха. С подругами она в прекрасных отношениях. Сицилианские девушки очень дружны, ссорятся редко и всегда готовы поддержать одна другую. Может быть, это происходит и от врожденной апатии, той неподвижной ясности, которой столько было в прекрасной Марии.

Погода испортилась с того самого дня, как мы переехали. Иногда с утра принимался лить дождь, сплошной, громкий, гулкий – и так и лил, не переставая, не уменьшаясь, не изменяя звука, до глубокой ночи, до следующего утра. Утренние часы были еще лучшие; умытая, льдистая, сверкающая Этна удостаивала показываться на полчаса, когда поднимались и таяли ночные туманы; на перилах, широких и низких, каменной террасы развертывали длинные, гнутые лепестки белые ирисы, которых был тут целый лес. Внутри цветка, где еще не высохла сырость и свежесть росы, пахло легко и странно; у белых ирисов аромат заметнее, чем у лиловых, хотя и у них он особенный, полусуществующий и пыльный. За высокими стеблями, которые скрывали землю, тотчас же начиналось море, бледное в утренний час.

Иногда мы сходили вниз, в большой сад на склоне, без дорожек, с высокой, до плеч, травой, полной пестрых, диких цветов, с миндальными деревьями, которые уже покрылись маленькими, темными листьями. Сад кончался скалой и обрывом высоко над шоссе.

- Видите, — говорила хозяйка, как теперь зелено и пышно. А в мае посмотрите на Таормину: все желтое, точно опаленное… Ни травинки, на деревьях ни листа…

- Как, уже в мае? И ни клочка зелени?

- Вот, кактусы остаются. Что им сделается! Но уже в конце мая нестерпимо жарко. Если сирокко дует часто весной, то зелень пропадает и раньше.

- Сирокко? Он был недавно. С неделю тому назад.

Хозяйка улыбнулась.

- Разве это ветер? Нет, вы еще не испытали настоящей сицилианской бури. Они у нас в Таормине особенно сильны, потому что мы высоко.

С переездом на виллу мы простились с нашими отдельными знакомыми, с юрким хозяином и с высокой столовой в восточном вкусе. Мы очутились за столом в Castello a mare, куда было от нашей виллы всего несколько шагов по шоссе. Castello a mare не любим англичанами: в нем нет ни reading-room’a, ни залы для разговоров. Стол с газетами стоит тут же, в одном конце длинной, белой и скучной столовой. За обедом царствовало уныние и тяжелое молчание. Больной, чахоточный немец, довольно молодой, лихорадочно и молча выбирал потемневшими руками кости из рыбы. Добрая, угнетенная англичанка с подвязанными розовой косынкой ушами от невралгии, ела отдельный суп из маленькой мисочки. Блестела желтая лысина какого-то шотландца. Наш капризный спутник был доволен: молчание он любил, а здесь еще каждое кушанье обносили два раза.

Когда кончился обед, мы спешили выйти через одну из многочисленных дверей нашей тюрьмы в теплый, непроницаемый, как черный бархат, воздух. Кругом было так густо-темно, что мы с трудом находили дорогу. Вверху, не давая света, медленно мерцали большие, неизвестные звезды.

Однажды, когда мы вышли на дорогу, нам показалось, что звезды мерцают особенно сильно, переливаются и гаснут, точно задуваемые ветром. По сицилианской примете, звезды дрожат перед бурей. Ветер подувал, но не сильный. Море еще молчало. Опрокинутый, по обыкновению, месяц, у самого горизонта, то и дело скрывался за набегающими тонкими, черными облаками, часто разорванными, — и опять, когда пролетали облака, светил своим неярким, зеленоватым и неласковым светом, собираясь закатиться.

Когда мы пришли домой и запирали двери на террасу, мне почудилось на мгновенье, что кто-то рявкнул за дверью, и ставня на окне рванулась с коротким звуком.

Мы удивились и прислушались. Но все было тихо.

В продолжение вечера чувствовалось, однако, невольное стеснение, тяжесть и ожидание, как перед грозой. Часов в десять начался далекий, густой, еще тихий, гул. Это море просыпалось. Мы легли. Не знаю, сколько времени прошло и очень ли было поздно, но помню, как прервался мой сон звуками, равных которым мне никогда не приходилось слышать. В темноте, полной этими стонами и визгом, оставаться казалось немыслимым. И когда тусклая свеча озарила комнату, мне показалось, что стены шатаются, что я мчусь вместе с комнатой и домом так быстро, как нельзя мчаться на земле, и что потому сейчас надо умирать. Стены домов здесь строятся двойные, с пустым пространством между ними, от ветра. Не знаю, насколько это помогает, но за стенами ли я или в стенах, дома или на улице, и что все это такое – в ту минуту решить, казалось, невозможным. Рев был так силен, что разбивал мысли и представления. Гикало, выло и хохотало там, во тьме, такое страшное, такое нездешнее, что не смерти, не опасности боялся, а того, что слышишь эти голоса другого мира, которые не добро слышать. К воплям разъяренного мира примыкал еще низкий, густой, все поднимающийся стон моря. Мелкие камни осыпали стекло окна, которое выходило на скалу, стучали громко и раскатисто. Голос моря вырастал и теперь походил на пушечные выстрелы, не очень далекие. Мне казалось прежде, когда на родине бывала гроза и удар грома на одно мгновенье заставлял вздрагивать дом до основания, — что хорошо, что этот звук так краток: его не вынесли бы люди, если б он длился. Но это было неверно: часами длится здесь непонятный грохот, да еще не чистый звук, а вопль хора, скрежет, и перерванные крики, то короткие, то длинные, как смертная мука. Зарыться головой в подушки было нельзя; шум не уменьшался, только охватывал необъяснимый ужас неизвестности. Приходилось лежать с открытыми глазами, при жалобном свете свечи, и ждать. Буря едва входила в силу.

Такое состояние бывает во время тяжкой болезни, когда жар в крови заволакивает сознание горячим дымом, когда кажется, что бежишь, мчишься навстречу или вместе с этим обжигающим вихрем, падаешь, встаешь, опять бежишь, потому что надо, — а что-то стучит около тебя невозможно громко и торопливо, и не знаешь, что стучит сердце, – и только во всем этом глубокая мука.

Так было и здесь: грохот, свист и дрожь увлекали вперед с неизъяснимой быстротой; но вместе с ощущением полета – было сознание неподвижности и бессилия, — и в этом опять заключалась глубокая мука.

Казалось, что не рассветет, — но рассвело, и даже все было на своих местах, дома и деревья, только утро встало дикое, мутно-серое, а море внизу точно вспухло, иссиня-черное, страшное, как туча. Привычная Мария пришла утром еще розовее, чем всегда. Только гладко зачесанные волосы ветер растрепал, и они стояли теперь вокруг ее прекрасного лица легкими, темноблестящими кольцами.

День минул, как ночь, — в кошмаре. Разговаривать друг с другом было нельзя, потому что, даже усиливая голос до крика, трудно было заставить понять себя, расслышать слова. Мы пошли обедать. Или буря ослабела, или мы привыкли к вою, но нам дорога не показалась невозможной. Не переставая, хлестал дождь, прибавляя свои мокрые, скользкие звуки к воплям воздуха.

В Castello a mare вой был жиже, тоньше и пронзительнее. Наши призраки – обитатели отеля – казались еще страшнее, потому что уже совершенно были беззвучны и бессловесны. Англичанка с невралгией пала духом и как можно ýже раскрывала рот: ей было больно. С букета печальных ирисов с полупрозрачными белыми лепестками упала улитка и равнодушно поползла по столу. Англичанка покосилась на нее, хотела что-то сказать, но подумала о ветре и о своей боли и ничего не сказала. Мой приятель жевал голубя. А кругом дома с торжеством облетал ветер, стуча в двери, заливаясь тонким визгом, бросая в стекла сплошные струи воды и мелкого камня.

Невольно думалось теперь о колоннах старого театра. Века пролетели, кровь пролилась, исчезла радость, все великое отошло и родилось маленькое, — а ветер совсем так же, не понимая перемен, точно слепой или мертвый, плачет и ликует. Может быть, не так же? Может быть, природа растет и умаляется с нами, от ширины и проникновенности взора, и мы, покоряясь ей, покоряем ее… Пусть древнее великое превратилось в малое, но разрушится и малое, и вырастет из него новое, неизвестное, — и силы последнего величия, быть может, только спят…Об этом говорит мне ветер громовыми голосами, ветер – и то, что я его слышу, понимаю…

С величайшим трудом вернулись мы домой. Темный, мокрый и злобный хаос, с которым пришлось бороться, утомил нас и привел в безнадежную грусть. Мы обрадовались, было, увидав теплый огонь лампы в столовой – но столовая, тихая и уютная, — сделалась тоже необитаемой: грохотало, стучало и дуло. Буря не уменьшалась. В комнаты, выходившие на море, откуда и мчался сирокко, — страшным казалось отворить двери. Мы сели около пустынного стола, под лампой, которая вздрагивала, и грустно молчали. Говорить было нельзя, стоны ветра пресекали все другие звуки. Никогда юг не казался нам таким бесконечно чужим, неродным, более суровым, чем нежный и робкий север. Южная природа постоянна и ласкова, как разумная и очень добрая женщина; солнце греет ровно и щедро, небеса ясны и глубоки, зима приветлива, осторожна и совсем не похожа на лето; она даже уступает лету быстро, без борьбы, без этого нерешительного и неуловимо-прекрасного перехода, который дети севера называют весной; но порою, эта ласковая и сильная природа утомляет своим постоянством и добротой; и ее безумные припадки, безмерные, разрушительные порывы пугают и отталкивают, она – враг, она несет смерть и ужас. Пусть наши цветы бледнее, наши небеса прозрачнее, облака ниже, весенний свет непостояннее, изменчивее: есть кротость и в слезах, и в улыбке севера, есть тишина в его неожиданностях и его измене.

Сила ветра не уменьшалась. Но в эту вторую ночь усталость победила, и сон слетел на меня незаметно, под шумы и вопли. Перед утром что-то словно толкнуло меня. Было темно и… было тихо. Только кровь, шелестя, стучала в виски. Безмолвие казалось странным, невозможным… Но оно было. Море еще гудело, но успокаивающе, как звон далеких колоколов. Глаза невольно закрылись и сон, крепкий, темный, похожий на смерть, пришел ко мне.

VI.

Возвращаясь как-то в поздние сумерки через Таормину домой, мы встретили на площади нашу хозяйку. Она весело болтала по-сицилиански с четырьмя молодыми девушками и полной дамой. Девушки были невелики ростом, похожи одна на другую, с обыкновенными глазами, сутуловаты, без шляп. У дамы на голове был кусок черного кружева. Хозяйка, простившись, присоединилась к нам – она тоже шла домой.

- Знаете, кто эти барышни? — спросила она.

- Барышни? Как-то не похожи на барышень…Здешние?

- Да. Это дочери и вдова генерала, очень известного. Одна из самых древних и знатных сицилианских фамилий. Они живут в старинном палаццо около второй площади. А почему они вам показались не похожими на барышень? Оттого, что без шляп?

- Да, и… вообще…

- Вы знаете, для сицилианки – стыд надеть шляпу, так же, как выйти днем. Сицилианская дама, даже из самых богатых и знатных, ни за что не выйдет на улицу, пока светло. Вечером, когда уже темно, они идут подышать воздухом или послушать музыку на площади, закутавшись в кружево. Конечно, самые простые, работницы – те ходят, но и тут молоденькую девушку мать не выпустит на улицу одну, не пошлет, например, ни за чем. Это не принято.

- Ну… а как же вот вы? И ходят еще дамы?..

- Это иностранки. Иностранкам все позволяется, даже если они не путешествуют, а живут здесь. Я и шляпу ношу, да и все мои знакомые, немки и англичанки, держатся иначе. Здешние люди от нас не требуют своих обычаев, но зато и нам не уступают и живут по-своему. Например, если я делаю вечер и приглашаю таорминских барышень у себя потанцевать – я должна, когда все готово, комнаты освещены и я одета – сесть в закрытую карету, ехать за ними и привезти их с собою, в сопровождении матери. Есть, конечно, и попроще, вот учительница школы и ее молоденькая сестра; они сироты, живут одни, держатся мило; но все-таки молоденькая днем не выйдет и шляп они обе ни за что не наденут.

Хозяйка остановилась на минуту около лавки с макаронами и приветливо подала руку толстой женщине в переднике, очень грязном, и в стоптанных туфлях. Они говорили, как две встретившиеся приятельницы, на “Lei”, т. е. «ваша честь», хотя ясно было, что толстая баба поставляет макароны на нашу виллу и даже немножко обсчитала хозяйку. Чем больше мы входили внутрь таорминской жизни – тем более она оказывалась, во многих отношениях, странной.

Хозяйка, когда нужно, давала пощечины своим «девочкам» — но обращалась с ними, как с воспитанницами. Вечером они приходили желать ей доброй ночи, по праздникам обедали за одним столом. Содержатели отелей, портье, — спокойно приглашались на танцевальный вечер с генеральскими дочками, и генеральским дочкам в голову не приходило отказать кадриль приглашающему ее писарю. Они все были равны – потому что, действительно, внутренно, были равны. Генеральская дочка знает то же, теми же глазами смотрит на мир, имеет те же мечты и желания, как дочь продавца свечей и мыла. Служитель отеля, портье, комиссионер – очень уважаемое лицо; он служит – иностранцам, а иностранцы – совсем другое дело! Им можно служить как угодно, — лишь бы они платили. Большинство древних сицилианских фамилий – в полном упадке и разорении; подняться сами по себе они не могут, а если кто-нибудь из молодых членов семьи пристраивается к делу добывания денег у иностранцев – его родители очень рады и совершенно равнодушны к тому, какого рода это дело. Иностранец не может их ни обидеть, ни возвысить: он только может дать денег.

- У нас, хотя мы и знакомимся с сицилианцами, все-таки приезжие держатся своим кружком, — говорила хозяйка. — Это уж как-то само собою выходит. Но очень маленький кружок, мы и между собою ухитряемся ссориться, — прибавляет она с сокрушением. – Вот, например, эта дама… Видели дачу внизу, двухэтажную? Мы были с нею хороши, а когда она затеяла эту историю с таорминским фотографом – то сама перессорилась с его семьей и со всеми нами…Она одинока, ей лет около пятидесяти, но сицилианцы любят, если их молодые люди устраиваются около солидной и состоятельной иностранки. И его семья сначала была очень рада. Только он сделался очень жадным, не позволял сестре выходить замуж, она должна была венчаться тайком. Славные люди, мать – древняя старуха… Я часто у них бываю. Сын совсем их бросил и не помогает.

- Они бедные?

- Очень, как почти все таорминцы старых фамилий… Эти даже особенно измельчали, потому что крепко держатся самых нелепых древних обычаев. Образования, конечно, никакого, полуграмотные, вечно взаперти… Да вот вы сами увидите. А сегодня вечером я хотела вам предложить, не пойдете ли в наш опереточный театр? У нас ложа – обязательная, потому что каждый спектакль — под покровительством кого-нибудь из важных лиц города, и он посылает ложи знакомым. Сегодня спектакль – нашего доктора.

- Синьора B-lli? Пойдемте.

Этого синьора il dottore нам приходилось встречать и раньше. Истый сицилианец, беспечный, ни о чем не думающий – но при этом робкий, нежный, галантный и наивный. Ему за тридцать, он холост, лысина во всю голову, густые усы, пришепетыванье и бесхитростная улыбка. Он содержит старую мать, любит самой возвышенной любовью всех дам, втихомолку пишет стихи, которые потом декламирует за чужие, и разводит удивительные розы. Он как-то был во Флоренции и любит об этом рассказывать. На вечерах он дирижирует танцами – по-французски, хотя этого языка не знает, и очень любит заставлять кавалеров падать перед дамами «à genoux». Он безобиден, любит иностранцев, и дамы часто берут его в конфиденты.

Была его очередь рассылать таорминцам билеты – и мы вечером попали в театр.

Каменное здание театра внутри оказалось деревянным, со скамьями вместо кресел в партере. В раек из сеней вели узкие, крутые деревянные лесенки. Мы, было, спросили, как тут в пожарном отношении – на нас взглянули с удивлением и ответили, что пожаров не случается. Иностранцев было мало. Внизу сидели знатные и незнатные сицилианцы, все одинаково одетые, как принарядившиеся портье не первоклассного отеля, с розовыми галстучками и слишком короткими рукавами пестрых пиджаков. Было много мальчиков-рабочих лет пятнадцати-восемнадцати с удивительно красивыми лицами. Играли «Mascotte». Голоса были ужасные, примадонна пела недурно, но оказалась непомерно толста. Впрочем, у таорминцев она пользовалась, именно благодаря последнему обстоятельству, большим успехом. Хористки были безобразны наредкость и очень печальны. Где-то далеко все плакал ребенок. И когда хор ушел со сцены – мы могли видеть из боковой ложи, что за кулисами этого ребенка тотчас же поднесли одной из хористок, которая, не теряя времени, принялась его торопливо кормить грудью. Пели под пианино.

В антракте в ложу пришел доктор и стройный, тонкий пожилой иностранец с широкополой серой шляпой. Это был старый друг наших хозяев, немец, барон Г., живущий в Таормине, в своей маленькой вилле, уже лет двадцать, совершенно один. Он занимается художественной фотографией и очень известен не только в Таормине, но и в Палермо. Он высок, гибок, с мягкими манерами, с красивыми, уже редеющими, светлыми волосами и приятным лицом.

- Посмотрите налево, через три ложи, — сказал он мне. – Видите? Это целая семья из горной деревушки.

В ложе, действительно, сидела крестьянская семья. Впереди – старуха в темном платке, с коричневым и строгим лицом. Рядом с ней женщина помоложе, но увядшая. Несколько молодых девушек с обыкновенными, неумными лицами, старик и два парня. Все они сидели совершенно прямо, вытянувшись, тесно в ряд, с неподвижными, изумленно-довольными лицами. У одного из сыновей даже был рот раскрыт. Никто не шевелился и не улыбался.

В соседней ложе сидели четыре генеральские дочки. У них не было благоговения на лицах, — но все-таки они очень казались похожими на крестьянских девушек рядом. Те же грубоватые черты, печать тупоумия и тяжести мысли.

Напротив нас блестел вырез смокинга.

- Вы не знаете, кто это? – сказал барон.

- Принц А., владелец отеля Сан-Доменико. Один из самых богатых сицилианцев. Великолепен!

Он, точно, был великолепен. Рослый, полный, смуглый, с громадными, черными глазами, которыми он ворочал медленно и неохотно, с выбритым подбородком и толстыми яркими губами. На рукавах белоснежной рубашки сверкали бриллианты. Под низковатым выпуклым лбом, казалось, не могло родиться никакой работы и никакой мысли. Ему все должно удаваться. И ему удается. Полуготовый отель, рожденный из монастыря, уже переполнен. Успех будет беспримерный.

Барон знал всех и показывал мне целый ряд таорминцев.

- Посмотрите наверх, — шепнула хозяйка. – Неправда ли, лучше других?

Наверну, в райке, у самой сцены, сидели ее четыре «девочки». Молодые лица, освещенные снизу, улыбающиеся и внимательные, были прелестны. Полненькая, белокурая Джиованнина степенно улыбалась. Пранказия, смуглая красавица, оживленно и радостно смеялась, показывая тесные зубы, вся свежая, как темная роза; сзади стояла Мария, высокая, с лицом не очень оживленным, безукоризненно-прекрасным. Она была похожа на равнодушную и невинную богиню.

VII

Наш капризный и неугомонный спутник уехал. Он прожил три недели, беспрерывно жалуясь, браня Таормину и всю Сицилию сплошь. Не нравились ему и лимоны, которые здесь называются “zedra”, величиной с порядочную дыню и такие пахучие, что их нельзя оставить на ночь в спальне; ненавидел он и длинные, желтенькие яблочки, вкусом напоминающие, вероятно, яблоко рая с древа познания зла: это яблоки, привитые к лимонному дереву, с неописуемым, тонким ароматом; не любил он даже Ионическое море, такое прекрасное после сирокко. В эти дни мы спускались к нему утром, на самые камни, ниже полотна железной дороги, которая убегала в туннель. Помню такое утро. Воздух затих с полуночи. Дождевые облака уползли за скалы. Даже Этна стояла яркая и чистая. Солнце не очень жгло – оно точно еще помнило вчерашнюю непогоду. Море пояснело, засверкало, стало золотисто-легким – но улечься, растревоженное, не хотело. И волны, громадные, одинаковые и разнообразные, бесцельно шли, падали на острые камни и разливались мыльной пеной. Когда подходила волна, торопясь и ворча, еще темная и густая, нельзя было понять, будет ли она велика. Но, дойдя до гряды камней – она взлетела наверх, выше, выше, с бессильным и ненужным порывом, становилась тонкой, прозрачной, гнулась, делая на мгновенье зеленовато-стеклянную пещеру, пронизанную острым лучом солнца – и падала, не умея удержаться наверху, и разлеталась в белый, мыльный дым, который кое-где сверкал радужными искрами. И опять торопилась, неведомо зачем, умирать, — другая ворчащая волна. И хотя нельзя было понять, как они живут и зачем умирают – мне нравилось сидеть и смотреть, не думая, на этот однообразный ряд смертей, на погибающие волны, такие высокие, шумные и прекрасные. И чем зеленее, больше и прекраснее была волна – тем пышнее и торжественнее она умирала, при громе, похожем на пушечные выстрелы. А разбитая вода журчащими струйками спешила назад, чтобы успеть превратиться в такую же волну, совсем такую же, но не ту.

Почему-то именно после такого утра товарищ наш бесповоротно решился уехать. Почувствовал ли он тогда в первый раз жизнь и дыхание таорминской природы, которую упрямо продолжал видеть мертвой, и убежал, не желая уступить себе самому; действительно ли ему было скучно – бог его знает; уехал угрюмо и дико, и чувствовалось, глядя на него, что ничто и никто ему не поможет.

Все шло по-прежнему, только солнышко делалось ярче и жарче, да порою откуда-то, точно снизу, долетала невидимая, густая волна сладкого запаха цветов Португалии. Fiori di Portugallo – здесь так называются апельсинные цветы. Таормина теплела, разрасталась, распускалась – и с каждым днем казалась мне все более грустной. Набегающие, бессмысленные людские волны, только не прекрасные, как волны моря, — шумели и отливали. Каждый день тянулись по извилистой белой дороге экипажи с людьми, которые уезжали, которые исчезнут навсегда, и отъезд их – такой же ненужный и нерадостный, как нерадостен был приезд. Налет серой грусти, как полузаметный слой пыли, лежит на сверкающей Таормине; ее не знают, она чужая, она не живая – для этих случайных людей.

Мы были с хозяйкой в городе в солнечный ранний вечер, и нас удивило уличное оживление.

- Как, синьора, вы не знаете? – сказала толстая женщина из макаронной лавки. – Сегодня большие процессии. И завтра, и послезавтра… Сегодня Страстной Четверг. Будет процессия с музыкой, и зайдет в Сан-Доменико. Пойдут сверху. Да уж идут!

Мы возвращались от барона Г. и хотели зайти вместе к семье фотографа и вдове-генеральше. Но мы решили сначала пропустить процессию. Толпа все густела, теснила нас, и скоро мы очутились в узкой улице, около ворот, которые выходят одной стороной на площадь. Со стороны улицы, вверх, на ворота, соединенные со старой стеной, вела каменная лестница. Втиснутые толпой, мы вошли на ступени, до первой площадки. Видно было хорошо. Ниже нас, на ступеньках, тоже стали располагаться люди. От связки кирпично-розовых роз с кровавыми жилками, шел несильный, темно-вялый аромат; эти удивительные розы дал нам барон из своего сада. И полумертвый запах роз теперь смешивался с настойчивым ароматом апельсинных цветов. Они ярко серебрились в саду направо, за стеной.

Толпа все прибывала. Иностранцы-путешественники с биноклями, праздно-глазеющие и растерянные, иностранцы оседлые, с деловым видом, опереточные певицы в жалких, ярких шляпах, средние туземцы – молодые люди, и, наконец, крестьяне, степенные, чинные, одетые в лучшие платья и платки, женщины с подобранными пышными юбками.

Впрочем, и среди крестьян почти не видно было умиления, скорее равнодушное исполнение долга и некоторое, небольшое, любопытство. Старик пастух, сгорбленный, на согнутых ногах, глядел важно и благоговейно. На нем был синий холстинный костюм, весь в заплатах, и белые толстые чулки. Сплошная толпа не двигалась, процессия должна была выйти на главную улицу здесь, сверху, из маленького каменистого переулочка. Скоро послышалась отдаленная музыка, побежали дети, потом мальчики побольше, одетые в кисею, с толстыми свечами, которые горели бледным, едва видным огнем в предзакатном солнце. Несли знамена и флаги, похожие на военные. В процессии участвовали почетные лица города Таормины, одетые по-праздничному, с обнаженными головами. Военная музыка, та же самая, которая играла на таорминской площади по воскресеньям и состояла из шести или семи солдат-любителей, шла позади, и громкие звуки марша уходили наверх, в светлый воздух. Потолок всегда давит, душит музыку, она должна говорить с небом. И будь она даже несовершенна, как детский лепет – она найдет свое малое единение с небом – и никогда не покажется оскорбительной. И теперь жалкие, простые аккорды почти неуместного марша давали минуте серьезную торжественность. Показалось духовенство, в кисейных ризах, тоже с толстыми свечами. А тотчас вслед, колыхаясь над толпою, двигалась черная деревянная фигура, большая, немного меньше человеческого роста. Носилки с возвышением, на котором утверждалась фигура, были сплошь унизаны круглыми фонариками из зеленого и розового стекла; внутри горели свечи, и фонарики издали казались грубыми цветами. Фигура колебалась, склоняясь и выпрямляясь. Это была статуя Марии Девы-Скорбящей, из дерева, очень новенькая, ярко и свеже раскрашенная. Фигура стояла на коленях, в черном, как вакса, платке, с черным же покрывалом на голове. Резко выделялись ее сложенные на груди, белорозовые, большие руки, да лицо, такое же белорозовое, с ярким румянцем, с черными, похожими на маслины, глазами, смотрящими прямо, без выражения, с тупоумным равнодушием. Кроме того, казалось, что кукле неловко стоять на коленях, на носилках, — она покачивалась вперед, точно кланялась. Бледно-дрожащие, бесчисленные огоньки свеч, торжественность на лицах, музыка, которая, кончив марш, играла теперь что-то иное, тихое, — грубые розы стеклянных фонарей, черная, чужая кукла, все – возбуждало смешанные чувства – в этом немудром символе, казалось, не было тайны, не было тишины и красоты; а между тем что-то и в свечах, и в длинных аккордах, и в серьезности людей – трогало забытые струны дальних, полусознательных воспоминаний, может быть, воспоминаний того, чего никогда не было в жизни – и становилось на мгновенье жутко, терпко и холодновато, как бывает, когда смерть знаешь ближе к себе. В отношении к смерти, — не в мысли о смерти, а в чувствовании смерти – всегда есть и восторг, и важная радость; и потому во всем, что важно и торжественно, и говорит о непонятном – есть это радостное, прохладное «чувствование» смерти.

Но мгновенье прошло; опять перед глазами лишь качалась черная, безжизненная кукла, колебались флаги, и шелестела любопытная и разнообразная толпа. Процессия повернула, мы видели теперь лишь широкое темное пятно одежды Марии-Девы.

Музыка вблизи казалась слишком резкой. Толпа двинулась, гудя, за процессией.

Сан-Доменико был открыт и полон народа. Св. Деву поставили на минуту посреди церкви. Шли, прикладывались к черным деревянным одеждам и проходили. Одна женщина поцеловала стеклянный розовый фонарь, сделавшийся вдвое более ярким в полутьме церкви. Вблизи статуя казалась еще грубее, краски лоснились. Глаза были из стекла. Опять столпились около носилок, собираясь их поднять.

- Куда же вы? – крикнул нам знакомый художник немец, видя, что мы уходим. – Идет другая процессия, Христос на кресте, а потом третья, San-Giorgio, Георгий Победоносец… Георгий совсем новенький, первый раз несут… Вчера еще в церковных сенях в тряпках стоял, сам видел… На белом коне, змей толстый-претолстый, у коня ноздри красные, а у Георгия глаза голубее неба… Подождите!

Но мы не хотели ждать. Довольно было и одной процессии.

Визит генеральским дочкам не отнял у нас много времени.

Мы поднялись по лестнице, темноватой, во второй этаж небольшого, старого палаццо. Он стоял на главной улице, был из серого камня и мало чем отличался от соседних, таких же серых, домов.

Только широкий балкон с вычурными, выгнутыми перилами, был хорош. Барышни, которые не выходят, постоянно сидят на этом балконе. Нас пригласили в громадный, мрачный, полутемный салон. Тут было неуютно, почти холодно. Зимой сюда не заходит солнце и так как другим способом таорминские дома, особенно старые, не отапливаются, то салон этот на холодное время запирают. В убранстве было смешение тусклых, древних вещей с дешевыми безделушками, лишенными всякого вкуса.

Генеральша села на диван. Дочери принесли каждая по стулу и сели напротив, тесным рядом, по старшинству. Они все были похожи одна на другую, с одинаковым выражением скуки и мелочности на грубоватых лицах. Старшей казалось уже лет за двадцать пять, молоденькая была веселее. Пришла пятая, еще подросток, и села в ряд. Мы посмотрели старинные, всегда завешенные, картины. Они были ни хороши, ни дурны. Потом нам показали карточку генерала в соломенной рамке, перевитой крепом. Потом генеральша стала говорить о дороговизне жизни. И хотя она жаловалась – все время из-под любезно-жалобных слов чувствовалось, что она говорит несерьезно и ни на минуту не забывает, что перед ней иностранцы.

В семье фотографа было проще. Тут жила старуха, дочь ее, пожилая девушка, и другая дочь с мужем и новорожденным ребенком, у которого была кормилица. Все они помещались в двух, просторных комнатах, во втором этаже одного из домов крутого переулка. В первой комнате, проходной, жили мать, дочь и ребенок, вторая принадлежала супругам и играла роль салона. Мужа, того самого, который год тому назад увез сестру фотографа и обвенчался с нею в Калабрии, — не оказалось дома. Он служил по юридической части. Супруга была маленькая, юркая и не молодая. Старуха, одетая в темное, по-крестьянски повязанная платком, встретила нас приветливо, но строго. Мы сели к столу посереди супружеской спальни. Незамужняя дочь усадила старуху в кресло, принесла домашнего вина и неприятных, безвкусных лепешек, которых непременно нужно было отведать и даже съесть больше.

В темном углу стояла широкая кровать. На неловко обтянутом кисеею маленьком комоде лежала в порядке всевозможная ненужная дрянь: коробочки, видимо, пустые, грошовые фарфоровые фигурки, в стеклянных вазочках пучки старых бумажных цветов. Старуха стала что-то долго объяснять хозяйке, говорила плохо, едва выговаривая слова, и кажется, путая немного мысли. В голосе было горе, но и злобность. Потом вдруг заплакала.

Дочери не стали ее ни утешать, ни успокаивать. Старшая сидела, нахмурив брови, и прибавила:

- Да, это у нас большое горе. Мать нельзя так оставлять. Она стара, может умереть, как отец умер.

Хозяйка покачала сочувственно головой и спросила:

- Что ж, он и не бывает?

Старуха, словно обрадовавшись, заговорила озлобленнее и внятнее, утирая слезы:

- Восемь месяцев сына не видала, восемь месяцев! А он у меня один! Мать бросил, сестер бросил, приданое сестре так и не выдал! Что они, дочки-то? Они матери ничего купить не могут. А он хорошо пошел. И как я на него радовалась! Пристроился мальчик, от дела не бегает, дама солидная, почтенная, иностранка, в летах, — а состояние какое! Кто ж мог думать, что она его так совратит, против семьи, против матери? Какая жадность, накажи ее Святая Дева! Это у нас не видано. Вот и младший Ригелли устроился с иностранкой, и Бронико… Они матери – все…

Мы давно понимали, что дело идет о коварном сыне старухи, который, устроившись по обычаю с пожилой и состоятельной иностранкой, сделался жадным и перестал помогать семье.

- Какая добрая прежде к нам была – ангел! А теперь… теперь у меня большего врага нет! – Ну, да пусть бы, — прибавила вдруг старуха изменившимся голосом, — пусть…а только зачем она и придти-то ему не дает? Я бы взглянула…

Истинное горе и любовь к сыну послышались в этих словах. Она заплакала сильнее. Они заговорили с моей хозяйкой потихоньку.

Младшая дочь, замужняя, старалась занять меня. На столе лежали кое-какие книги.

- Это вы читаете?

- О, нет, это я так собрала, какие попались. Мужнины тоже есть. А мы не читаем, нет!

Она оказалась полуграмотной. Старуха не знала даже букв.

Когда старуха успокоилась – нас повели в другую комнату и показали хорошо сделанный портрет отца, давно умершего. Портрет был семейной святыней, он висел на главной стене, над комодом, где в стеклянной коробке были заключены небольшие восковые куколки, разодетые в линючие платья, и долженствующие изображать Христа, Марию Магдалину и Святую Деву. Старуха опять расстроилась. Седые, даже слегка желтые, волосы выбились из-под платка. На верхней губе у нее были длинные усы, черные с проседью; тонкие, прозрачные веки полускрывали выпуклые глаза. Она была и жалкая и страшная. Глядя на нее, думалось, что она не скоро умрет, и что еще многие годы будет оплакивать непокорного сына, который отступил от добродетели.

Мы вышли, но мне казалось, что нас преследует душный, стиснутый, мертвый воздух комнаты, где висел портрет отца, жаловалась старуха, и пищал грудной ребенок. Сильно смеркалось. Прозрачная, бледно-лиловая Этна потухала с каждый мгновением. Молодой, но уже сильный, опрокинутый месяц торопился бросить золотистые отсветы. Мы пошли обходом по верхнему переулку. На главной улице еще не совсем утихло праздничное движение.

Мы приблизились к низкой каменной ограде, из-за которой показалось удивительно сохранившееся средневековое здание – Badia Vecchia. Оно было высокое, с узким фасадом в три, тесно стоящих, даже сомкнутых, окна, заостренно-согнутых, с прозрачными украшениями вверху, с сохранившейся, везде разной, пестротой в опрокинутых треугольниках между окнами. Двуконечные мавританские зубцы окаймляли стену вверху. Окна были теперь сквозные – и виднелось серебристо-черное небо в просветы. И вся Бадиа под легкими лунными лучами казалась серебряной и туманной, особенно стройной. Темный кактус заботливо взглядывал сбоку, в отверстие разрушенной стены.

Внизу, у ограды, светлели апельсинные цветы, с живым и теплым благоуханием, таким густым, что казалось, ему тяжело подняться вверх. Море вдали, чуть видное, робко сверкнуло под пологим месяцем. И в первый раз и природа, и высокое, странное строение за оградой, давно слившееся с природой, — были для меня истинно живыми. Мы видели природу мертвой – потому что не умели смотреть изнутри. Не живую жизнь мертвых людей надо смотреть изнутри – а ее, природу, которая закрыта для недоброжелательного взора; но если она откроется на мгновенье, если уловишь ее голос и поймешь ее речь – никогда больше не забудешь ее слов и нигде не назовешь мертвым живое живых.

VIII.

Таормина теплела с каждым днем. Начинался сирокко, другой, летний сирокко, неподвижный, тяжелый – горизонт облегала лиловая, душная мгла и дышать, казалось, нечем. Пора было уезжать с берегов Ионического моря.

Барон Г., который давно собирался сделать вечер в своей маленькой уютной вилле и показать нам настоящую тарантеллу, — пришел звать нас.

- У вас будет много сицилианцев?

- Что вы! Маленький кружок своих людей. Я даже иностранцев, из моих знакомых, не всех позову. У меня и места нет. Мой Луиджи даже фотографии печатает в кухне.

Мы любили тесную и уютную виллу барона Г. Низкий домик, едва видный из-за ограды пышного, полного странных роз, сада, узенький балкон, белая стена над балконом, покрытая фиолетовыми крупными цветами, и бледно-лиловые глицинии, нежно-поникшие, из-под которых выглядывает маленький, дикий, избалованный Паскалино, босой, черноглазый, в ярко-синей одежде и красной, как мак, шляпе с опущенными полями – вечная модель барона Г. вместе с Неддой, черной собакой, которая отлично понимает по-итальянски, и очень привыкла позировать для фотографий.

Сам Г. днем почти всегда за работой, но любит, чтобы его навещали перед обедом.

- Ах, что вы, что вы! – протестует он, когда спрашиваешь, не помешал ли. — Я так рад…Luigi, кофе!

Луиджи – правая рука барона. Он занимается хозяйством, печатает фотографии (у него, впрочем, есть еще помощник, Мино). Луиджи наружность имеет удивительную. Когда смотришь на это дикопрекрасное лицо с коротким носом, с бровями, странно разлетающимися – кажется, что видишь живого фавна, незапамятных времен.

После серого дня ночь, когда мы собрались к Г., наступила быстрая, черная, как чернила. Казалось, небо висит совсем близко над головою, так, что его можно тронуть,- и нельзя понять, пойдет или не пойдет дождь. Мы взяли было фонарь, — но скоро потушили его: кругом светлого пятна теснилась такая чернота, что идти казалось еще невозможнее.

Небольшая квадратная комната с широко открытой дверью на балкон была ярко освещена. Каменный пол усыпан чем-то вроде отрубей, для удобства танцоров, лишняя мебель вынесена. Комната была сплошь увешена недурными картинами немецких и итальянских художников.

Мы очутились в совершенно немецком обществе. Брат хозяйки нашей виллы, недавно приехавший из Дрездена в свою возлюбленную Таормину, множество его учеников, кое-какие друзья барона…Исключением были только неизменный signor il dottore, пряменький и чистенький, да маленькая англичаночка, приезжая, музыкантша, со стриженными, как у мальчика, волосами и с мордочкой хитрой и любопытной мышки.

Музыканты, все те же большие друзья доброго барона, сидели в маленькой соседней комнате.

Молодые люди пили на темном балконе кофе и легкое сицилианское вино. Угловатый, тяжело-звонкий немецкий разговор так и раскатывался там. Потом принялись танцевать. Сицилианцы покорно изучили необходимую здесь, ради обилия немцев, крейц-польку и, глядя на этот методично-грациозный, слащавый танец, — трудно было представить себя в Сицилии, а не в Мюнхене или в каком-нибудь таком же, спокойно сентиментальном, городке. Крейц-полька плакала на сицилианских струнах, пары проходили, держась за руку, как в менуэте, и улыбаясь.

Из сада пахло розами, еще какими-то сырыми, ночными цветами и темным, влажным теплом. Скромно-веселые звуки крейц-польки оборвались. Все устали.

Тарантеллу у Г. должны были танцевать четыре мальчика, первые танцоры Таормины. Одетые в непестрый сицилийский костюм с низко подвязанным шарфом, с короткой, свободной курточкой, темноволосые и темноглазые – они все казались красавцами. От Луиджи, по обыкновению, трудно было оторвать взор – таким странным он казался со своими разошедшимися вверх бровями и хищным ртом. Мино был робкий и лукавый мальчик. Один из танцоров нарядился в длинный халат. Мино был даже босиком.

Сицилианская тарантелла, повторяющиеся звуки в быстром темпе, сначала кажется веселой, задорной; но, вслушиваясь в нее, проникая в смысл бесконечно возвращающейся мелодии, понимаешь ее несказанную тоску и печаль. Определенного танца нет: всякий делает, что хочет, — и всякий, хотя пляшут они различно, старается попасть в тон и такт этой, полной жаркой печали, музыке. Темп ускорялся, движения танцоров были быстрее, Мино, грациозный, как кошка, делал чудеса; с молодого лица, широкого и красивого, не сходила странная, какая-то серьезная улыбка. Тревожно-тоскливое впечатление производили эти красивые, качающиеся фигуры в маленькой, освещенной комнате с кирпичным полом, с темной дверью в сад, полной звоном однообразно-плачущей мелодии. В движениях даже Луиджи, этого юноши с лицом фавна, не было дикости непосредственного чувства, огня – как не было их в неизъяснимой музыке: в ней проскальзывала порой болезненная страстность, недолгий порыв, в ней – и в движениях танцоров, бессознательно подчиняющихся власти звуков.

Все, даже те, которые только что танцевали робкую крейц-польку, такую далекую теперь – почувствовали в кончившейся тарантелле безнадежную гармонию, о которой трудно было говорить словами.

- Браво, браво! – кричали добрые немецкие бурши-художники. Один, самый толстый, был, впрочем, разочарован и пытался объяснить, что он ожидал больше…больше… Он не знал, как выразить свою мысль и только с разлетом махал рукой. Его обидела грусть, он к ней не был приготовлен.

Мино и другие танцевали еще несколько раз. Мино любил плясать. И каждый раз было то же самое, каждый раз та же сосредоточенная улыбка на красивом лице и бесконечно-грациозные, быстрые движения под звуки, полные неисходной печали, бездумной, почти тупой.

После тарантеллы немецкие танцы уже не составились. Мы сели в углу, на низком диванчике. Пора было собираться домой. Музыканты тоже кончили. Вдруг барон Г., который был на балконе, сделал нам знак подойти.

На пороге теплая темнота обняла нас. Из-за сада, близко, но так – что казалось далеко, — слышался звон струны. Это наши музыканты, уходя, хотели сыграть нам старинную, сицилианскую серенаду, которую она не играли, вероятно, зная, что ее нужно слышать издалека, из темного воздуха и под небом.

Звуки были слабые, однообразно-звенящие. Им вторил небольшой, грустный и приятный тенор одного из музыкантов. Если в тарантелле была тягучесть и тоска юга, такая близкая северным песням – здесь, в этой серенаде, только она, бесконечная тоска и звучала, проникая до сердца. Все та же струна слабо и настойчиво звенела, не переставая – и не хотелось вслушиваться в слова и понимать их, — хотелось отдаться благоуханной темноте и этому горькому звону, настоятельному, жалобному, от которого, казалось, сырые цветы чахнут еще безнадежнее…

Немцы-художники притихли. Лицо, стоявшей близко маленькой англичаночки-музыкантши, было серьезно и сосредоточенно: вероятно, она запоминала мотив.

Мы шли домой, ночь стала еще темнее и темнее, накрапывал редкий, нерешительный дождь. Мы говорили о тарантелле. Женщины здесь танцуют мало и неумело. Синьор доктор утверждал, что ему не нравится тарантелла, что он предпочитает кадриль, когда танцуют прекрасные дамы, le belle donne. Но синьор доктор был известный рыцарь и даже из всех итальянских поэтов предпочитал Аду Негри, потому что она дама.

IX

Накануне отъезда из Таормины мы пошли утром сделать последнюю утреннюю прогулку и замешкались до полдня на одной из горных, узких тропинок.

Было очень жарко. Солнце стояло в зените, среди безоблачного неба. Мы сели под скалой, у тропинки. Солнце, казалось, с каждой минутой усиливало свое неподвижное пламя. И все кругом, пронизанное властными лучами, цепенело, замирало. Море внизу было даже без теней, лежало темное, как небо. Олива против нас, с негустыми, растопыренными сучьями, — ниже – черноватая листва апельсинов, высокая, в рост человека, трава, полная солнца, — молчали, не двигались и точно не могли бы сдвинуться. Воздух остановился, повис между солнцем и прогретой насквозь землей. Вдали, за ущельем, виднелась Таормина, вся в солнечном море, недвижная. Легко подымались серые колонны старого театра, и клочок неба между ними казался синее и жарче. В траве не слышно было ни жужжанья, ни шелеста. Будто вся жизнь сразу кончилась, будто все усыпило, убило тяжелое, могучее сиянье полдня. Оцепененье овладело и нами, людьми. Мысли шли медленно. Все останавливалось – даже время – на окаменелой, сверкающей земле. Но в этом неподвижном сне не было покоя. В тишине, слишком полной, горячей и невозможной – чуялось ожидание. И оно длилось, и наполняло сердце ужасом, который хотел разрешенья и казался тем нестерпимее, что не было ему никакой причины, и нельзя было ему предвидеть никакого разрешенья.

Полууснувшая память подсказала мне старую сказку о боге Пане.

Такой же блистающий, оцепенелый полдень. Жизнь земли, под пронзительными лучами, достигла всей силы и полноты – и остановилась на мгновенье в своем пределе. Стоит горячий воздух, не дышат листья, обернутые солнцу, лишенные тайны, — молчит прямая, жаркая трава. И чем дальше длится это страшное мгновенье – тем сильнее душа всего живого ждет невозможного разрешенья молчанью. И вот, в такой полдень, среди такого молчанья – раздавался вдруг неслыханный крик, наполняющий сразу и землю и небо. Крик этот был – сам ужас, сам последний час. И все живое бежало тогда навстречу смерти. Птицы, взлетев, падали вниз; стада кидались с гор или тонули в море; люди, приникнув к земле, скрывали лица и умирали. И не было отчаяния в этой смерти, а был огонь и счастье. А вопль веселья бога Пана, бога жизни и смерти, грохотал в ущельях и уходил за горизонт дрогнувшего моря.

Порыв горячего урагана вдруг облил нас и разрушил чары неподвижного дня. Ветер, пронесшись, задевая крыльями деревья и травы, — точно ответил на мои мысли. Бог Пан жив, он вечен, он тот же, только ближе нам, потому что мы стали ближе ему, потому что мы теперь, больше поняв, больше чувствуем его правду и вечность. И когда люди отвернулись от него, ушли от солнца и радости, закрылись черными одеждами и возненавидели себя – он был все тот же, все тут же, могучий и прекрасный бог. Он знал, что люди опять вернутся к его солнцу, не найдя правды в темноте.

Все, такое же, как и в первый день, такое же море и небо светлели передо мной; но ничто уже не казалось мертвым моим открывшимся глазам. Смерть была там, в крошечной, яркой Таормине на скале, в ее некрасивых домах, в ее маленькой, нехорошей жизни случайных людей. Но это – мгновенная пыль, это – лиловая мгла сирокко; исчезнут маленькие, исчезнут ненужные и случайные, без следа и без памяти… И опять будет прежнее, потому что оно вечное, будет великое – потому что жив Великий Пан!

На другой день утром мы уехали из Таормины.

Кристина Шиманская 

(из книги "Русская Сицилия", 2-е изд, под ред. М. Г. Талалая. М.: Старая Басманная, 2013, стр. 289-309)

Страшное землетрясение, произошедшее в Kалабрии (на самом юге континентальной Италии) и на западном побережье о. Сицилия 15 (28) декабря 1908 г., отозвалoсь глубоким сочувствием в журналах и газетах всего мира. Об ужасной катастрофе сразу узнали и в России, где уже с начала ХХ в. чувство обреченности, ожидание трагедии и предчувствие «конца времен» наполняли умы и сердца людей. Судьба города Мессина, разрушенного и погребенного под завалами, казалось, была предвестием приближающейся мировой катастрофы. Ощущения, порожденные катаклизмом, можно было сопоставить только с эсхатологическими ожиданиями в Средние века: но если раньше религиозная вера могла дать какую-либо надежду, то теперь ее ослабление вело к развитию определенного фатализма во взглядах на окружающую действительность.

С начала ХХ в., особенно в период между революциями 1905 и 1917 гг., большую популярность приобретают два противоположных философских течения: одно, рациональное, вдохновленное теорией эволюции и верой в прогресс, другое – иррациональное, стихийное и неподвластное разуму, которое живет в ожидании апокалипсиса. Оба в равной степени повлияли на литературные процессы начала века. Мессинское землетрясение не могло оставить равнодушными русских поэтов и писателей, которые в силу своих убеждений дают собственную трактовку калабро-сицилийской трагедии.

После революции 1905 г. Блок отходит от ортодоксального символизма и ищет свое место в литературе. Лирике Блока в этот период присуще ожидание исторических изменений под воздействием мирового кризиса. Поэт живет в предчувствии ужасной катастрофы, которая в ближайшем будущем постигнет его страну. Mессинское землетрясение потрясло воображение поэта и оставило свой след во всем его последующем творчестве. В первую очередь оно является для Блока знаком, предвещающим будущие революционные события как справедливое наказание за годы насилия над русским народом.

30 декабря 1908 г., спустя два дня после начала землетрясения, Блок произносит свою речь «Стихия и культура» в Религиозно-философском обществе в Санкт-Петербурге. Размышляя о грани, разделяющей народ и интеллигенцию, поэт говорил о бренности старого мира и предчувствовал его грядущий провал: «Я думаю, что в сердцах людей последних поколений залегло неотступное чувство катастрофы» . Далее поэт обращался к экзистенциальным вопросам общественного существования, утверждая, что нарушилась связь между человеком и природой и между отдельными людьми: «пока мы рассуждали о цельности и благополучии, о бесконечном прогрессе, – оказалось, что высверлены аккуратные трещины между человеком и природой, между отдельными людьми и, наконец, в каждом человеке разлучены душа и тело, разум и воля» .

Мысли о мессинской трагедии приводят Блока к заключению, что неукротимая сила природы несет смерть цивилизации, которая самонадеянно полагает, что она непобедима. Человек уверен, что он владеет миром, так как считает, что может заранее предвидеть любые природные катаклизмы, но вдруг падает под натиском катастрофы, перед которой он оказывается бессилен. По аналогии Блок утверждает, что интеллигенция, которой кажется, что она знает все социальные механизмы и их развитие, не в состоянии предвидеть, что произойдет под натиском восставшего народа. В этом заключается разрыв между интеллигенцией и народом .

Глубокий смысл содержат последние слова его речи: «мы переживаем страшный кризис. Мы еще не знаем в точности, каких нам ждать событий, но в сердце нашем уже отклонилась стрелка сейсмографа. Мы видим себя уже как бы на фоне зарева, на легком, кружевном аэроплане, высоко над землею; а под нами – громыхающая и огнедышащая гора, по которой за тучами пепла ползут, освобождаясь, ручьи раскаленной лавы» .

Внимание Блока к мессинским событиям затрагивало не только его теоретические интересы. Вместе с другими русскими поэтами и писателями он участвует в создании благотворительного сборника «Италии: Литературный сборник в пользу пострадавших от землетрясения в Мессине» .

В мае-июне 1909 г., т.е. через четыре месяца после сицилийской катастрофы, Блок вместе с женой Л.Д. Блок-Менделеевой совершил путешествие по Италии. От ожидаемой поездки он ждал новых впечатлений и душевного обновления, о чем писал в одном из апрельских писем матери: «Изо всех сил постараюсь я забыть начистоту всякую русскую «политику», всю русскую бездарность, все болота… Я считаю себя теперь вправе умыть руки и заняться искусством» . Поэт переживал очень важный период переоценки ценностей: во многом его самочувствие и мысли были обусловлены личной драмой.

От путешествия по Венеции, Флоренции, Равенне и Риму поэт ждал новых стихов.

Вживаясь в свидетельства истории и культуры Италии, наблюдая памятники античной цивилизации, поэт все больше и больше укреплялся в убеждении, что человечество стоит на закате. Здесь он находил подтверждение своим прежним идеям, что культура неспособна противостоять разрушающей силе времени и природы, своим предчувствиям, выраженным в предыдущих работах.

По возвращении из Италии Блок пишет очерк «Горький о Мессине», темой которого снова становится Мессинское землетрясение. В нем он вновь поднимает интересующий его вопрос о дистанции, которая разделяет интеллигенцию и простого человека. В этом увеличивающемся разрыве поэт видит изменения, которые происходят в русском обществе, и которые остаются незамеченными интеллектуалами.

Поэт считает, что калабро-сицилийская трагедия, вызвав «бурю в печати всех стран», по прошествии совсем небольшого отрезка времени была забытa, несмотря на то, что онa является событием: «мировой важности, и оценить его землетрясение мы доселе не в состоянии. <…> оно изменило нашу жизнь» . По мнению Блока только духовно слепой человек может думать, что эта катастрофа не повлияет на формирование души человека и на быт людей.

Перед его взором предстают апокалиптические видения, схожие с теми, что он видел в своем путешествии по Италии в Орвието на фресках Синьорелли , где: «как бы при внезапной вспышке подземного огня, явилось лицо человечества – на один миг; но в этот драгоценнейший миг мы увидали то, что постоянно забываем <…>; того лица подлинного, неподдельного, обыкновенного человека, которое мелькнуло в ярком свете, можно было испугаться, до того мы успели от него отвыкнуть» .

Рассуждая о простом человеке, поэт описывает многочисленные трагические эпизоды, в которых простые люди проявляют чудеса человеческого духа и человеческой силы: «Таков обыкновенный человек. <…> Он поступает страшно просто, и в этой простоте только сказывается драгоценная жемчужина его духа. А истинная ценность жизни и смерти определяется только тогда, когда дело доходит до жизни и до смерти. Нам до того и до другого далеко» .

Во вступлении к первой главе незаконченной поэмы «Возмездие» в 1911 г. Блок продолжает размышления о судьбе интеллигенции, которая отдаляется от народа. Он предвидит большие потрясения, которые в корне изменят историю России и жизни людей. Поэт уверен в неизбежности катастроф:

Двадцатый век… Еще бездомней,

Еще страшнее жизни мгла

(Еще чернее и огромней

Тень Люциферова крыла).

Пожары дымные заката

(Пророчества о нашем дне),

Кометы грозной и хвостатой

Ужасный призрак в вышине,

Безжалостный конец Мессины

(Стихийных сил не превозмочь),

И неустанный рев машины,

Кующей гибель день и ночь,

Сознанье страшное обмана

Всех прежних малых дум и вер,

И первый взлет аэроплана

В пустыню неизвестных сфер…

Метафорически именуя ХIХ век «железным» – «век растущего незримого зла», поэт еще в более страшных красках описывает «бездомный ХХ». Как предвестие конца поэту видятся дымные закаты и черные адские тени над беззащитным земным миром, в одно целое сливается рев машины, кующей гибель, и грохот мессинского землетрясения. Угрожающим кажется поэту призрак хвостатой кометы на небосводе, и даже шум полета аэроплана на фоне этой апокалиптической картины приобретает тревожное звучание. В этой метафоре Блок максимально концентрирует свои мысли о будущем страны, свое ожидание изменений, которые должны произойти в обществе.

Блок продолжает развивать тему обновления общества в стихотворении «Скифы» (1918), где он представляет себе начало исторической миссии революционной России, которая возвысится над буржуазным западным обществом. Поэт тогда утверждал, что природные катаклизмы – землетрясения в Мессине и Лиссабоне – были предвестниками грядущих изменений в России:

Века, века ваш старый горн ковал

И заглушал грома́ лавины,

И дикой сказкой стал для вас провал

И Лиссабона, и Мессины!

Вы сотни лет глядели на Восток,

Копя и плавя наши перлы,

И вы, глумясь, считали только срок,

Когда наставить пушек жерла!

Вот – срок настал. <…>

О старый мир! Пока ты не погиб,

Пока томишься мукой сладкой,

Остановись, премудрый, как Эдип,

Пред Сфинксом с древнею загадкой!

В блоковской поэтической хронологии европейской истории прошлые землетрясения – не только вещие знаки, которые предвещают конец пагубной западной цивилизации. Для новой молодой России это сигналы, чтобы начать покорение старого континента, который уже много веков подавляет свои народы. Поэт завершает стихотворение предупреждением, обращенным к западному миру:

В последний раз – опомнись, старый мир!

На братский пир труда и мира,

В последний раз на светлый братский пир

Сзывает варварская лира!

Он представляет себе, что конец войны принесет мир всем народам, что все люди будут связаны дружественными чувствами и согласием под эгидой нового русского общества.

Мессинское землетрясение оставило неизгладимый отпечаток не только на творчестве Блока, но и на его мировосприятии. Поэт уверен, что катастрофа является подтверждением теорий, предвещающих конец старой эпохи. В произведениях этого периода ощущается нарaстающая тревогa и чувство беспокойства. Калабро-сицилийская трагедия становится для Блока символом грозного и неминуемого изменения, которое он предчувствовал и ждал все эти годы.

Татьяна Быстрова

(из книги "Русская Сицилия", 2-е изд, под ред. М. Г. Талалая. М.: Старая Басманная, 2013, стр. 309-326)

31 января 1923 г. Марина Цветаева в письме М.С. Цетлиной рассказывает о том, как она и ее семья обустроились в Чехии в Мокропсах, и признается: «Вот и вся моя жизнь. – Другой не хочу. – Только очень хочется в Сицилию. (Долго жила и навек люблю!)» . При обращении к документальным источникам нетрудно восстановить даты пребывания Цветаевой в Италии – с первого по двадцать пятое (возможно, двадцать шестое) апреля 1912 г. Не более двадцати шести дней. Но фраза Цветаевой как будто бы отсылает нас к более продолжительному периоду. Почему Цветаева написала, что «долго» жила в Сицилии, и в связи с чем она «навек полюбила» этот остров?

Путешествие в Сицилию как хождение по следам
В феврале 1912 г. у Цветаевой выходит второй поэтический сборник – «Волшебный фонарь». Его обложка выполнена Анной Тургеневой, Асей. По воспоминаниям Марка Слонима, Цветаева этим очень гордилась. Встречи Цветаевой с Тургеневой по поводу обсуждения обложки происходят осенью 1910 г., накануне отъезда Аси в Сицилию с Андреем Белым. Цветаева ревнует Тургеневу и тяжело переживает ее надвигающийся отъезд:

Ни слова не помню про обложку. <…> Ни слова и про Андрея Белого. <…> И, странно (впрочем, здесь всё странно или ничего), уже начало какой-то ревности, уже явное занывание, уже первый укол Zahnschmerzen im Herzen [Зубной боли в сердце (нем.)], что вот – уедет, меня – разлюбит <…> .

Тургенева и Белый живут на Сицилии (в Палермо и Монреале) с 17 декабря по 5 января 1910-1911 гг. Через год, 27 января 1912 г., Марина Цветаева выходит замуж за Сергея Яковлевича Эфрона. 29 февраля молодожены отправляются в свадебное путешествие. Маршрут включает в себя посещение Франции, Италии, Швейцарии, Австрии, а в начале мая они возвращаются в Россию. При этом на Сицилии Эфроны проводят более трех недель, в то время как в других городах (Париж, Вена, Базель) – лишь несколько дней, или (Милан, Рим, Генуя) – всего несколько часов. Свадебный маршрут, вне всякого сомнения, составлен лично Цветаевой, и включает в себя знаковые для нее места: Париж, Сицилия, Нерви, Шварцвальд. Эфрону остается только сетовать в письмах к сестрам, что, несмотря на «скрежет зубовный» от желания осмотреть Рим, времени на это нет, и приходится отправляться дальше.
«Мое свадебное путешествие, год спустя (после поездки в Сицилию Тургеневой – Т.Б.), было только хождение по ее – Аси, Кати, Психеи – следам», – признавалась сама Цветаева в очерке о Белом «Пленный дух» . После отъезда за границу Ася совершенно оторвалась от московской жизни и перестала общаться с Цветаевой, поэтому поездка на Сицилию оказалась для Цветаевой поводом вступить в переписку с Тургеневой: «От Аси, год спустя, уже не знаю откуда, прилетело письмо: разумное, точное, деловое. С адресами и ценами. В ответ на мой такой же запрос: куда ехать в Сицилию» .
Отъезд Тургеневой и нависшее над ней замужество воспринимались Цветаевой как трагедия, переход гордой и недоступной «амазонки» в новое качество – жены, прирученной и одомашненной, ее охватила «тоска за всю расу, плач амазонок по уходящей, переходящей на тот берег, тем отходящей – сестре» . Общение с Тургеневой прекратилось, оставалось лишь «ходить по следам».

***
Пик путешествий деятелей русской культуры по Италии пришелся на 1890-1910-е гг. Образ прекрасной южной страны, к тому же сокровищницы художественных ценностей, на фоне мрачной русской действительности оказался весьма притягателен для Серебряного века. Результатом путешествий писателей в Италию, как правило, являлось опубликование книги, суммирующей «итальянский опыт» ее автора. Это могло быть описание страны и своих впечатлений на основе дневниковых записей (Розанов, Белый, Волошин); анализ произведений искусства (Перцов, Муратов); стихотворный цикл (Брюсов, Блок, Гумилев); философские размышления (Розанов, Бердяев); или же художественное произведение (Мережковский). Свои «Итальянские впечатления» издал и отец Марины Цветаевой, Иван Владимирович Цветаев, регулярно посещавший Италию, начиная с 1875 г. Италия для него была, прежде всего, колыбелью Древнего Рима, хранительницей памятников истории, источником развития искусства, скульптуры и архитектуры. «В октябре 1874 г. мне выпало на долю счастье переехать Альпы и вступить в ту благословенную страну, видеть которую для человека, занимающегося изучением античного мира, всегда составляет венец желаний», – писал Цветаев .
Действительно, большинство русских приезжало в Италию, чтобы ознакомиться с образцами классического искусства, найти источник вдохновения в живописи Возрождения, увидеть собственными глазами те места, где жили и творили великие люди прошлого.
Бердяев в статье «Чувство Италии» писал:

Путешествие в Италию для многих – настоящее паломничество к святыням воплощенной красоты, к божественной радости. <…> Италия для нас не географическое, не национально-государственное понятие. Италия – вечный элемент духа, вечное царство человеческого творчества .

Те, кто сознательно и давно мечтали попасть в Италию, основательно готовились к поездке, намечали маршруты. Одним из этапов подготовки было штудирование карт и изучение книг об Италии, в особенности записок европейских путешественников. Важнейшим источником в этом списке стало «Итальянское путешествие» Гёте (1817). Нередко прочтение этой книги оказывалось для будущего «паломника искусства» толчком для путешествия в Италию. Так, например, это было для Максимилиана Волошина.
Когда Андрей Белый отправлялся на Сицилию, «Итальянское путешествие» Гёте было его настольной книгой. В «Путевых заметках» он открыто указывает на то, что поехал в Сицилию, чтобы увидеть своими глазами то, что некогда видел Гёте, ведь великий немец писал, что: «Италия без Сицилии оставляет в душе лишь расплывчатый образ: только здесь ключ к целому» , а философские искания Белого были теснейшим образом связаны с поиском такого ключа. Он интересовался фигурой древнегреческого мыслителя Эмпедокла и его учением. По легенде, перед смертью Эмпедокл бросился в кратер вулкана Этна, чтобы его почитали, как бога. В «Путевых заметках» Белый указывает также и на то, что отправился на Сицилию, чтобы пройти путями Эмпедокла .
Гёте всегда был культовой фигурой для Цветаевой: она его боготворила. Фраза Гёте о том, что, только побывав в Сицилии можно понять Италию, не могла пройти мимо ее внимания. Однако на фоне увлечения Асей Тургеневой Гёте отходил на второй план, и если Андрей Белый четко обозначил цель своих итальянских исканий, то в случае Цветаевой мы с большой долей уверенности можем утверждать, что Италия как «колыбель сокровищ цивилизации» и Сицилия как «остров Эмпедокла» ее совершенно не интересовала. Путешествие Цветаевой на Сицилию носило сугубо частный характер. Свадебное путешествие состоялось в 1912 г., а «мифологизация Сицилии» началась лишь двадцать лет спустя.

Открытки и письма Цветаевой и Эфрона из Сицилии
Основными источниками о пребывании Цветаевой и Эфрона на Сицилии являются письма и открытки, отправленные во время путешествия родным и друзьям. Первая открытка С.Я. Эфрона из Сицилии от 1 апреля 1912 г. адресована Максимилиану Волошину:

Сицилия во многом напоминает Коктебель. Те же горы, та же полынь с ее горьким запахом. Флора почти тропическая: пальмы, кактусы, апельсинные и лимонные рощи. Много развалин испанских и генуезских замков. Есть развалины и более древние. Вообще же здесь прекрасно. <…> Проездом мы видали разрушенную Мессину .

Второго апреля Цветаева отправляет открытку сестрам Эфрон:

Христос Воскресе, милые Лиля и Вера! Желаю Вам лучше провести праздники, чем это удается нам. Здесь уже несколько дней холодно, и мы каждый вечер боимся землетрясения. Сережа еще не поправился, но вот уже несколько дней много ест и ложится рано. Всего лучшего. МЭ.

Более подробные сведения о сицилийских впечатлениях Цветаевой мы находим в письме А.М. Кожебаткину:

Христос Воскресе, милый Александр Мелетьевич! Мы встречаем Пасху в Palermo, где колокола и в постные дни пугают силой звона. Самое лучшее в мире, пожалуй – огромная крыша, с к<отор>ой виден весь мир. Мы это имеем. Кроме того, на всех улицах запах апельсиновых цветов. Здесь много старинных зданий. Во дворе нашего отеля старинный фонтан с амуром. С нашей крыши виден двор монастырской школы. Сегодня мы наблюдали, как ученики приносили аббату подарки на Пасху и целовали ему руки. <…> Мой адр<ес>: Italia, Palermo, Via Allora, Hotel Patria, № 48. M-me Marina Efron .

Об этой же «небесной крыше» Цветаева пишет Максимилиану Волошину: «<…> Мы живем на 4-ом этаже, у самого неба. В нашем дворе старинный фонтан с амуром. Мы много снимаем. <…>». К сожалению, эти фотографии не сохранились.
В открытке К.Ф. и Ж.Г. Богаевским, отправленной из Катании 24 апреля, Цветаева, вслед за Эфроном, вспоминает Коктебель, отдавая предпочтение Сицилии:

Милые Жозефина Густавовна и Константин Федорович! Из Палермо мы приехали в Катанию. Завтра едем в Сиракузы. Ах, Константин Федорович, сколько картин Вас ждут в Сицилии! Мне кажется, это Ваша настоящая родина. (Не обижайтесь за Феодосию и Коктебель.) В Палермо мы много бродили по окрестностям — были в Montreale [Monreale], где чудный, старинный бенедиктинский монастырь с двориком, напоминающим цветную корзинку, и мозаичными колоннадами. После Сиракуз едем в Рим, оттуда в Базель <…>.
Источники указывают на то, что за время пребывания на Сицилии Эфрон и Цветаева посетили Палермо, Монреале, Катанию и Сиракузы. В Палермо они проживали в отеле «Patria». Это с трудом сохранившееся до наших дней здание в самом центре города имеет примечательную историю. До 1875 г. оно было известно как palazzo Naselli d’Aragona, в указанный год было переделано под отель Паоло Бриуччиа, палермским купцом, для чего подверглось значительной внутренней перестройке. Свое название Hotel Patria получил в 1910 г., под этим именем гостиница просуществовала до Второй Мировой войны. В период военных действий здание сильно пострадало, и к 1980-м гг. бывшая гостиница была полностью заброшена, здание находилось в плачевном состоянии. В 2006 г. в местных газетах появилось несколько публикаций, где говорилось о реставрационных работах, после которых бывший отель должен стать университетским комплексом, однако проект до сих пор не завершен, и проходящие туристы до сих пор имеют возможность наблюдать старую табличку «Hotel Patria».

За время свадебного путешествия Цветаева не написала ни одного стихотворения, все ее записи об Италии – воспоминания, нашедшие отражение в записных книжках, письмах и прозаических очерках в определенные периоды жизненного пути поэта. То, что Цветаева вновь обращается к сицилийским сюжетам, связано с весьма конкретными событиями: записи 1914 г. относятся к периоду проживания в Феодосии, пейзажи которой напоминают о Сицилии; записи 1923 появляются после встречи с Андреем Белым в Берлине; очерк 1934 г. «Пленный дух», где снова возникают образы Сицилии, написан после получения известия о смерти Андрея Белого. Другие упоминания Сицилии носят у Цветаевой единичный, отрывочный характер.

Буйство природы, сонная вечность и «героические тени»
В 1914 г. Цветаева живет в Крыму, который непрерывно напоминает ей об Италии: «Караимская слободка – совершеннейшая Италия. Узкие крутые улички, полуразрушенные дома из грубого пористого камня, арки, черные девушки в пестрых лохмотьях» . Еще одна запись через несколько дней:

Как чудно в Феодосии! Сколько солнца и зелени! Сколько праздника! Золотой дождь акаций осыпается. Везде, на улицах и в садах, цветут белые. Запах fleur d'orange'a! – запах Сицилии! Каждая улица – большая, теплая, душистая волна. Сам цветок белой акации – точно восковой. И это – как у fleur d'orange'a.

В 1919 г.: «Где дыра, а сквозь дыру – синее небо, там Италия» (очевидно, воспоминания о палермской крыше – Т.Б.).

В 1922 г. Цветаева узнает о том, что ее муж жив и выезжает к нему за границу, сначала в Берлин, а затем в Чехию. В это время в Берлине находится Андрей Белый, который горячо переживает разрыв с любимой Асей Тургеневой, исповедуясь в своем горе каждому встречному. Он много общается с Цветаевой. В 1921 г. выходят его «Путевые заметки» об Италии. Скорее всего, Цветаева знакомится с этой книгой, ибо в 1923 г. у нее появляются записи о Сицилии, при этом впервые прослеживается желание поэта собрать, осмыслить и сформулировать свои впечатления об итальянском путешествии:

Помню дорогу, мощенную пластами как реку – пластами – постепенную, встречного осла с кистями и позвонцами, сопутствующие холмы с одним единственным деревцем. <…> И монастырю, в который мы шли (развалинам) и дороге, которой мы шли и дню, в который мы шли – всему этому, очевидно, было имя, (иначе бы не было: который). А вот – память взяла и забыла, переместила бренную (данную) дорогу, день, час в совершенный: сновиденный мир .

Несложно обнаружить стилистическую близость этой записи с автобиографической прозой Цветаевой о детстве, в частности, с очерком «Дом у Старого Пимена». Мотив сна и мотив вечности – основные приемы цветаевского мифотворчества. Таким образом, Сицилия становится для Цветаевой мифом и переходит из разряда биографических фактов в систему творческих образов. Следующая запись это подтверждает:

Думаю, что из всего, что на свете видела и не видела, я больше всего люблю Сицилию потому, что воздух в ней – из сна. Странно: Сицилию я помню тускло-радужной, <…> знаю (памятью), что в ней всё криком кричит, вижу (когда захочу) бок скалы, ощеренный кактусами, беспощадное небо, того гиганта без имени под которым снималась: крайность природы, природу в непрерывном состоянии фабулы, сплошной исключительный случай, а скажут при мне Сицилия – душевное состояние, тусклота, чайный налет, сонный налет, сон. Запомнила, очевидно, ее случайный день и час, совпавший с моим вечным <…> .

Здесь же: «Сицилию я помню Флоренцией, в которой никогда не была» . Флоренцией – то есть «цветущей» (как мы отметили, в 1914-м г. Цветаева уже писала о том, что запах цветов напоминает ей о Сицилии).
«Флоренция» уже с 1916 г. воспринималась Цветаевой как «своя», несмотря на то, что так она никогда была в этом городе. Такое восприятие сформировалось в контексте поэтического диалога с Осипом Мандельштамом после их встречи в Москве. Цветаева написала цикл «Стихи о Москве», Мандельштам ответил стихотворением «В разноголосице девического хора», связав свою «Флоренцию в Москве» с именем Цветаевой, в ответ последовало цветаевское «После бессонной ночи слабеет тело» со строчкой «И на морозе Флоренцией пахнет вдруг». Стефано Гардзонио видит в мандельштамовской «Флоренции в Москве» игру слов, «в которой скрыто посвящение: Флоренция – город цветов – город цветаевский» . Следовательно, слово «Флоренция» оказывается для Цветаевой не просто топонимом, которым обозначено конкретное место на карте, для нее это некое пространство, которое 1) находится в Италии, но в то же время связано с Москвой через фамилию «Цветаева», 2) характеризуется наличием цветов и 3) ощущается своим. Таким образом, совместив в себе все три признака, Сицилия становится цветаевской Флоренцией.

***
Одна из тем цветаевских воспоминаний о Сицилии – это тема невероятного богатства природы, сила которой настолько велика, что способна опустошить:

<…> Думаю, что итальянская (природа – Т.Б.) меня так же бы опустошила, если бы я – с места в карьер – не населила ее героическими тенями. (Была же я в Сицилии! И рвалась же оттуда – дура! – в свой детский Шварцвальд!
В июне 1923 г. Цветаева пишет стихотворение «Расщелина», где появляется образ Эмпедокла, бросившегося в Этну:

Чем окончился этот случай,
Не узнать ни любви, ни дружбе.
С каждым днем отвечаешь глуше,
С каждым днем пропадаешь глубже.

Так, ничем уже не волнуем,
– Только дерево ветви зыблет –
Как в расщелину ледяную –
В грудь, что так о тебя расшиблась!

Из сокровищницы подобий
Вот тебе – наугад – гаданье:
Ты во мне как в хрустальном гробе
Спишь, – во мне как в глубокой ране

Спишь, – тесна ледяная прорезь!
Льды к своим мертвецам ревнивы:
Перстень – панцирь – печать – и пояс..
Без возврата и без отзыва.

Зря Елену клянете, вдовы!
Не Елениной красной Трои
Огнь! Расщелины ледниковой
Синь, на дне опочиешь коей…

Сочетавшись с тобой, как Этна
С Эмпедоклом… Усни, сновидец!
А домашним скажи, что тщетно:
Грудь своих мертвецов не выдаст.

Сюжет стихотворения можно интерпретировать следующим образом: лирический герой постепенно исчезает в холодной расщелине («С каждым днем отвечаешь глуше, / С каждым днем пропадаешь глубже»). Расщелина обращается к герою и сообщает ему, что он ее пленник, его падение в расщелину приравнивается к вечному сну: «Ты во мне как в хрустальном гробе / Спишь». Расщелина становится возлюбленной героя: ее символы перстень (обручение), панцирь (защита или же стена, огородившая героя от мира), печать (брачный договор), и пояс (верность) .
Образ Эмпедокла выступает в данном стихотворении как еще один символ смертельного союза влюбленного и его возлюбленной (Этны). Холодная расщелина представляет собой врата в потусторонний мир, после падения в расщелину все связи героя с миром живых обрываются: «Расщелины ледниковой / Синь, на дне опочиешь коей», «Грудь своих мертвецов не выдаст». Таким образом, расщелина выступает и возлюбленной героя, и самой любовью: расщелина – это любовь, столь сильная, что становится гибелью, вырывая героя из мира «домашних» и делая его пленником «ледниковой сини». Синий – самый маркированный цвет в цветовом коде русских символистов, еще одна отсылка к образам потустороннего. Образ Эмпедокла, вполне возможно, также мог быть подсказан Цветаевой Белым в его книге о сицилийском путешествии.
Мы уже отмечали, что письмо Цветаевой к М.С. Цетлин также относится к 1923 г. Как видно из приведенных выше цитат, к тому времени Сицилия стала восприниматься Цветаевой как мир сна, связанный с вечностью: «душевное состояние», «тусклота», «сонный налет», «сон», «случайный день и час, совпавший с моим вечным». Внутренняя связь Сицилии с чем-то вечным, нерушимым, и в то же время потусторонним, неуловимым, оставшимся лишь дымкою в собственной памяти побуждает Цветаеву творить собственный «миф о Сицилии».

***
Говоря о Сицилии, Цветаева замечает, что спаслась от опустошения природой только благодаря тому, что населила остров «героическими тенями». Впервые обозначенный в записях начала 1920-х гг., мотив тени и образ Сицилии, как места, где возможен контакт с потусторонним миром, находит свое продолжение в очерке о Белом «Пленный дух» (1934). В 1917 г. в записных книжках Цветаева вспоминает странный случай, произошедший с ними в Сиракузах:

И вдруг – как молния – воспоминание о Сиракузах. Огромный, буйный, черно-зеленый сад. Розы, розы, розы. И девочка лет четырнадцати. Лохмы волос, лохмы одежд. – Лоскут пламени. – Глухонемая. Бежит, бежит, бежит вперед по узкой тропинке. (Слева спуск). Сердце бьется от ее бега. И вдруг – встала. И вполоборота: рукой: Глядите! Что-то белое в зелени. Памятник. Подходим. – August von Platen. Seine Freunde .

В «Пленном духе» этот эпизод приобретает фантастические черты: встреча с глухонемой девочкой истолковывается Цветаевой как встреча с душой Аси Тургеневой:

Мое свадебное путешествие, год спустя, было только хождение по ее – Аси, Кати , Психеи – следам. И та глухонемая сиракузская девочка в черном диком лавровом саду, в дикий полдневный, синий дочерна час, от которого у меня и сейчас в глазах сине и черно, бежавшая передо мною по краю обрыва и внезапно остановившаяся с поднятым пальчиком: «вот!» – а «вот» была статуя благороднейшего из поэтов Гр. Августа Платена – August von Platen – seine Freunde – та глухонемая девочка, самовозникшая из чащи, была, конечно, душа Аси, или хоть маленький ее мой отрез! – стерегшая меня в этом черном саду .

Этот эпизод стал одним из любимых мифов Цветаевой о путешествии на Сицилию, о нем она рассказывает Юрию Иваску в 1938 г., через 26 лет после поездки. Иваск сообщает, что до встречи с «девочкой-призраком» Цветаева не была знакома с творчеством Августа фон Платена, но после сицилийской встречи прочла его «от доски до доски!» Немецкий поэт оказался для нее проводником в мир Сицилии, связующим звеном мира реальности и мира сновидений.

Особенности цветаевской Сицилии
Несмотря на разрозненность и фрагментарность цветаевских записей, мы можем говорить о значительном месте Сицилии в судьбе поэта, и прежде всего потому, что 1912 год в целом, а сицилийское путешествие в частности – самое счастливое время в жизни Цветаевой.
Образ Сицилии у Цветаевой полностью лишен материальных черт, его проводниками оказываются звуки, цвета и ощущения. Мы не найдем у Цветаевой ни одного конкретного названия места или памятника, кроме самых общих, например «Сиракузы», ни одного упоминания о сицилийцах, жителях острова.
Как во время, так и после поездки Цветаеву не интересуют такие глобальные проблемы как судьба искусства, эпохи и цивилизации, найти решение которых надеются многие писатели, отправляющиеся в Италию. Сицилия не вдохновляет ее на написание книги путешествий или цикла стихотворений. Однако все приведенные записи и воспоминания свидетельствуют о том, что Сицилия становится Цветаевой местом недолгого счастья, безоблачной молодости, и в то же время своеобразными вратами в мир вечного и потустороннего.