По следам византийцев или

невероятные приключения православных паломников в Апулии

(Откровенные рассказы странниц)

Дневник путешествия 6-10 июля 2020 г.

Дорогия друзья,

хочу поведать вам о необыкновенном путешествии которое мы, две православные паломницы и одновремено гиды по Италии Мария и Наталия совершили по Югу Италии в июле 2020. В год всеобщего карантина, паники, масок и прочей суеты, Господь, не смотря ни на какие обстоятельства, сподобил нас совершить такое необычное путешествие, о котором не могу не рассказать и считаю своим долгом с вами поделиться. С другой стороны коронавирус, наоборот, помог нам в организации этой поездки, так как появилось свободное время для неё, которго не было бы если бы всё продолжало идти своим чредом.

Не успев как следует прийти в себя после перелёта в Италию из Латвии, на первом рейсе, который наконец состоялся после закрытия границ, мне предстояло сразу же заняться организацией путешествия по Саленто. После бессонной ночи в аэропорту и утомительного перелёта, мне довелось, едва оправившись, искать в интернете номера телефонов, обзванивать всевозможные контакты, планировать маршруты. Однако все усилия не прошли даром.

6 июля 2020

На следующий день с утра Мария со всем своим дружным семейством: мужем Филиппом и резвыми белокурыми малышами близнецами Фёдором и Варварой уже ждали меня возле подъезда моего дома. И вот, спящая красавица Наташа наконец вышла из своего дворца, и мы отправились в путь.

Начали мы наше путешествие с крипты святых Марины и Христины в Карпиньяно Салентино. Это самая известная крипта с древнейшими фресками, на которых указаны даты их написания: 959 и 1020 годы. Гид Эмануэле провёл для нас интересную экскурсию и рассказал подробно о каждой фреске. Мы погрузились в атмосферу древности и представили, как в этом храме на протяжении веков молились православные люди. К сожалению теперь православные службы в этом храме не проводятся, потому что, как сказал Эмануеле, католический епископ Отранто не поддерживает такие мероприятия. В этом храме возможно было только тихо совершить молитву, что мы и сделали.

Затем после обеда в Галатине мы прогулялись по историческому центру в Галлиполи, где кстати к особой радости детей, можно побывать в Рождественском вертепе посреди лета. А после купания в Ривабелле-ди-Галлиполи (как же без него в жару), мы отправились в необыкновенное место: аббатство Сан Мауро в районе городка Санникола и побывали как будто бы в другом пространстве. По узкой тропинке мы поднялись на верх холма, на котором стояла церковь. К сожалению она была закрыта, и мы не знали как можно договориться об её открытии. Но сквозь решётку можно было увидеть фрески, на которых узнавались наши православные святые. Нам ничего не оставалось как через эту решётку пропеть тропари и величания. Несмотря на то, что церковь была закрыта, мы в полной мере насладились красотой пейзажа и вида на Салентийские просторы и море, который открывался с вершины холма. Кругом царила тишина. Наверное, это и есть та исихия, которую так искали монахи-отшельники, потому видимо и приходили молиться в эти места. Рядом с храмом находятся гроты: возможно, в них тоже жили монахи. В этом месте чувствуется необычная атмосфера, которая располагает к молитве и духовным размышлениям. Насколько я знаю, православные паломники любят посещать такие места. Можно провести в них особое время молитвы, помолиться в храме, если в группе есть священник, послужить молебен или даже литургию. Но в случае церкви Сан Мауро трудность состоит в том, чтобы договориться об её открытии.

После Галлиполи мы посетили лежащие нам по пути Галатину и Солето. В Галатине находится известная базилика св. Екатерины Александрийской. Фрески в ней не византийские, а более позднего периода, в стиле Джотто. Потому для православного паломника более интересна не сама базилика, а музей, в котором находится частица мощей св. Екатерины и многих других святых.

В Солето нам предстояла увлекательная экскурсия в церковь св. Стефана, которую провёл для нас местный гид Франческо Манни. Он подробно рассказал нам об истории церкви, а также в общем о том, как происходила перемена церковных традиций на Саленто. Ведь на Саленто долгое время большая часть населения были греки, которые исповедовали православную веру и служили по православному византийскому обряду. Галатина и Солето были греческими городами. Потому в то время, когда происходила латинизация этих земель, в первую очередь были посланы католические ордена именно в эти города для насаждения среди местного населения католической веры. Поэтому в Галатине была постороена большая базилика св. Екатерины и францисканский монастырь. У церкви св. Стефана в Солето есть особенность: фрески в ней явно уже отступают от православных традиций, однако общие иконографические схемы всё-таки следуют православным канонам. Это потому, что художник, который расписывал храм был из той же мастерской, которые расписывали базилику в Галатине, однако заказчик росписей был православный греческий священник, который продолжал управлять церковью в Солето.

Посещение церквей в Галатине и Солето может быть включено в туристический, паломнический маршрут, даже если фрески этих церквей не совсем византийские, потому что это даёт наглядное представление об истории смены церковной власти на Саленто и позволяет понять многие вещи об истории искусства этой земли.

7 июля 2020

Второй день нашего путешествия начался с посещения церквушки Сан Джованни в Сан-Чезарио-ди-Лечче. Мало кто знает, что в этом маленьком городке есть необычный византийский храм, который почти всё время закрыт и туда нелегко попасть. Однако нам удалось найти полицейского, который нам его любезно открыл. В масках, соблюдая нормы коронавирусного режима, мы зашли в храм и пропели православные песнопения святому храма – Иоанну Златоусту. Пели мы с Марией в каждом месте, которое посещали. Во всех древних византийских храмах, в которых мы побывали, прозвучали православные песнопения, и святые несомненно услышали нас и помогли наилучшим образом устроить наше путешествие.

Византийский Саленто открывался для нас постепенно, в новых красках, оттенках, тонах росписей на древних стенах храмов.

Затем наш путь лежал в Отранто – самый восточный город Италии, откуда даже при особых погодных условиях можно увидеть на горизонте за морем горы Греции и Албании. В главном соборе Отранто находятся мощи 800 мучеников Отранто, пострадавших от турков, захвативших город в XV веке. Кроме того в соборе можно увидеть необыкновенную мозаику с изображением древа жизни и ветхозаветной историей, полной символов. А на стене с правой стороны сохранились фрески апостолов и иконы Божией Матери невероятно похожей на нашу Казанскую. Неподалёку от главного собора в Отранто есть византийский храм св. Петра, в котором можно увидеть несколько слоёв фресок X-XV веков. Больше всего поражают самые древние фрески: изображения Тайной вечери на своде, фрагменты Воскресения Христова, Крещения Господня и многие другие. Мы с Марией пропели в этом храме молитвы святым апостолам Петру и Павлу и отправились дальше в путь.

Выезжая из Отранто, мы заехали на так называемое бокситовое озеро. Хотя оно не имеет никакого отношения к паломничеству, но посещение мест Божественной красоты тоже важно чтобы разнообразить путешествие и наполнить его незабываемыми впечатлениями. Торжественно запечатлели себя на фоне ярко бирюзовой воды озера, находящегося как будто бы в кратере вулкана из красной контрастной земли и отправились дальше. Недалеко от озера, проехав чуть вперед по дороге, можно увидеть развалины монастыря Сан Никола ди Казоле. Когда-то это был большой монастырь и центр культуры с огромной библиотекой, но к сожалению он был полностью разрушен турками в XV веке во время захвата Отранто, и сейчас от него остались только несколько развалин на территории частной собственности, куда хозяева не очень-то хотят привлекать внимание. Мы подъехали к развалинам поближе и хотели зайти, но хозяева любезно попросили нас удалиться.

После этого по дороге мы побывали на маяке Палашия. Именно он является официально самой восточной точкой Италии, и среди местного населения есть традиция встречать первыми в Италии Новый год на этом маяке, со спектаклем, песнями, танцами, концертом в течение всей новогодней ночи.

Ещё по пути заехали в Кастро, где можно было увидеть развалины византийской базилики, прилегающий к главному собору города, и фрески снаружи храма.

На обед перекусили блюдами из морепродуктов в курортном городке Санта-Чезарея-Терме с целебными сероводородными источниками. А морем насладились в местечке Аквавива-ди-Мариттима с чистой лазурной водой.

Затем планировалось посетить город Поджардо и крипту св. Стефана в Васте, но к сожалению всё было закрыто, и по-итальянски традиционно ответственный человек, который обещал нам помочь их открыть, пропал и не выходил на связь в течении нескольких дней. Пожелав ему мысленно всего хорошего, через засохшие от жары поля поехали дальше. На закате добрались до городка Муро-Леччезе, в котором находится церковь св. Марины, которая возможно раньше была посвящена св. Николаю, так как в ней находятся необычные фрагменты фресок со сценами из жития Святителя, а из алтаря храма смотрят на нас проникновенно другие наши православные святители и учителя Церкви. Пропустить это чудо византийского искусства было невозможно. Чудом удалось и найти человека, который нам его открыл, после звонков в несколько близлежащих домов. Мы с Марией спели песнопения св. Николаю и святым дня, и завершили очередной насыщенный день.

8 июля 2020

На следующий день пока я добиралась до места встречи из Лечче, Мария с семьёй успели посмотреть несколько городков Салентийской Греции, в которых пожилые люди ещё до сих пор разговаривают между собой на итало-греческом диалекте грико. В этих городках даже можно увидеть вывески магазинов на греческом языке, а при каждом въезде в город вас встречает надпись «Kalos Irtate» — “Добро пожаловать” на греческом.

Встретившись, мы отправились изучать святые места юго-западной части полуострова Саленто.

Этот день начался для нас с «закрытых дверей». В городе Казарано все церкви для нас оказались закрыты, не удалось посетить церковь св. Креста Казаранелло с византийскими мозаиками, увидели только статую покровителя города св. Иоанна Милостивого, которая находилась снаружи на городской площади. В Удженто нас тоже ждала неудача. Не удалось найти никого кто мог бы открыть крипту св. Распятия (Крочефиссо), даже при помощи местной итальянки, которая проезжая увидела нас возле крипты и участливо очень хотела помочь, но никто не отвечал из всех возможных номеров, куда мы пытались звонить. Ну что ж, помолившись снаружи крипты, поехали дальше.

В городе Удженто нашли единственный открытый собор, где смогли спеть тропарь Святым этого дня Петру и Февронии, которым не могли не помолиться в этот день за наши семьи.

В маленьких городках Южного Саленто какая-то особая загадочная тишина, и кажется как будто бы сиеста в них длится больше, чем в остальных местах и жизнь как будто замирает. Они живут какой-то своей особенной жизнью, без спешки и суеты, но как-то по своему всё успевают. А молодые люди, жаждущие более активного образа жизни, традиционно уезжают учиться, работать на север Италии. И остаются в основном пенсионеры и дети в этой тишине, под яркими лучами Салентийского солнца.

Утешились купанием в море на так называемых Мальдивах Саленто, где кристально чистая прозрачная морская вода и белоснежный песок ничуть не хуже чем на Мальдивах.

После утренних неудач и тщетных попыток пробиться через закрытые двери к святыням, вечером того дня нас ждало утешение: церковь Мадонна делла Лицца в городке Алецио оказалась открыта, и мы увидели прекрасные фрески, о существовании которых я раньше даже не предполагала: пророка Илии, св. Стефана, иконы Божией Матери и многие другие, в необыкновенно ярких, хорошо сохранившихся тонах.

Ещё в тот день в Парабите мы посетили церковь Мадонна делла Кольтура с необычной иконой Божией Матери на столбе, найденном некогда крестьянами чудесным образом, потому что коровы настойчиво останавливались в этом месте. Заехали также в Галатоне, где в церкви Распятия (Крочефиссо), построенной в стиле южного барокко, хранится фрагмент фрески Креста Господня, который считается чудотворным.

Хотели ещё посетить останки древнего монастыря Сан Сальваторе в районе Санникола, но дорога оказалась настолько узкой, что было невозможно проехать по ней на большой машине.

Завершили день прогулкой по вечернему Нардо, светящемуся разноцветными подсветками, и наконец вернулись в Лечче на заслуженный отдых.

9 июля 2020

Это был самый насыщенный день нашего паломничества, который совпал с праздником Тихвинской иконы Божией Матери. В этот день вспоминаю всегда мою встречу с этой иконой, написанной по преданию самим евангелистом Лукой, тогда, когда она в июне 2004 года возвращалась из Америки в Россию и три дня пребывала в Риге, в Латвии. Тогда и я сподобилась прикоснуться с этой великой святыне, и побывать несколько минут как будто бы в раю на небе, когда через огромную очередь удалось подойти к иконе. Я верю что Божия Матерь ведёт нас по пути ко Спасению, и под её Покровом, несмотря ни на какие обстоятельства, мы всегда прийдём к тому, к чему мы должны прийти.

Начали мы этот день с посещения аббатства Пресвятой Богородицы в Черрате, находящегося в 15 км от Лечче. Внутри собора, постороенного в романском стиле, хранятся византийские росписи, необыкновенной красоты. Современные технологии позволяют посмотреть на экране разные этапы истории храма, и можно увидеть как выглядели стены храма и какие фрески были на них в разные века. Особенно поражает фреска Успения Божией Матери, отделённая от стены собора, и находящаяся в близлежащем здании. Возле такой красоты дыхание замирает, и хочется только петь «Радуйся, Обрадованная, во Успении Твоем нас не оставляющая» и прочие песнопения праздника Успения Пресвятой Богородицы. Возле этой фрески я испытала подобное чувство духовной радости, когда некогда нашла акафист Успению Киево-Печерской Лавры, неземной красоты.

После посещения монастыря в Черрате отправились в Бриндизи. В главном соборе города мы поклонились мощам св. Феодора Тирона.

В Бриндизи после кафедрального собора мы посетили греческую церковь св. Николая, где нас со свойственным грекам гостеприимством принял настоятель храма отец Арсений.

Затем наш путь лежал в парк Лама д’Антико в Фазано, где нас уже ждал отец Андрей, который несколько лет был настоятелем православного подворья в Бари и много потрудился на благо Церкви. В пещерном храме этого необычайно красивого парка мы послужили молебен Тихвинской иконе Божией Матери, которой был праздник в этот день. После молебна случилось чудо: на стенах начали оживать фрески и наполняться цветами, более яркими и насыщенными. Казалось, как будто бы это знак, что Бог нас услышал. Это было так, несомненно. А эффекты живых фресок – результат достижения современных технологий: световые проекции.

После необыкновенно благодатного молебна в Фазано последовал переезд в Массафру. Там уже ждали нас президент ассоциации «Русский дом в Базиликате» Виктория Петрова и Джулиано Мастранджело, которые организовали для нас посещение двух пещерных храмов этого города в районе Таранто.

На машинах посреди жары и палящего солнца мы приехали в пустынное место за городом и по узкой тропинке в гору последовали к пещерному храму под названием крипта «Сан Симине ин Панталео». Из фресок мало что сохранилось, лучше всего различимо изображение иконы Божией Матери на левой стене храма. Но при этом в крипте имеется каменный иконостас, который отделяет алтарную часть, место для молящихся, и при храме имеется ещё выкопанная в скале келья, в которой возможно жил монах или священник. Из окна этой кельи открывается необычайно красивый вид на окрестные пейзажи и вдалеке виднеется Ионическое море.

А ночью наверное это место можно вполне назвать отелем «1000 звёзд», где из окна можно под открытым небом любоваться множеством звёзд и галактик. Условия жизни видимо были нелёгкие в таких пещерных поселениях, но красота невероятная, в которой особенно ощущается Божие присутствие. В этой крипте мы тоже отслужили с отцом Андреем православный молебен.

На обратном пути, идя по тропинке через поля и камни, все, кто желали, нарвали себе букетики ароматных Апулийских лечебных трав и взяли таким образом с собой кусочек этой благодатной земли.

После этой крипты мы посетили ещё в Массафре святое место «Мадонна делла Бона Нова» с пещерным храмом и древней фреской Божией Матери, которая находится в соборе над алтарём.

Этот необыкновенный день под Покровом Божией Матери завершился тем, что меня пригласили на следующей неделе поучавствовать в православной литургии в городке Ривелло региона Базиликата, куда мы и направились вечером этого дня чтобы на следующий день продолжить путешествие по святым местам этого соседнего с Апулией региона.

10 июля 2020

Благодаря замечательной женщине Виктории Петровой, её гостеприимству и отзывчивости, состоялся пятый день нашего паломнического путешествия, и он прошёл в Базиликате. Не знала я, что и этот регион богат византийскими храмами и святынями, дорогими сердцу для православных паломников. Оказывается, название региона Базиликата по одной из версий произошло от слова «Базилика» или же «Базилиане» — как называли в этих местах православных монахов, следующих уставу св. Василия Великого. Уже это свидетельствует об их присутствии здесь. Регион Базиликата в основном горный, и эти оторванные от мирской суеты места вполне способствовали поселению в них монахов.

Переночевав в уютном горном городке Вальсинни, мы отправились в город Карбоне. В церкви св. Луки мы поклонились мощам св. Марии Египетской и частице Животворящего Креста Господня. 

Мы также посетили развалины древнего монастыря св. Пророка Илии, от которых остались разве что несколько камней, но всё равно эти места наполнены благодатью.

Затем в красивейшем городке Ривелло мы открыли для себя необычайный храм Благовещения Пресвятой Богородицы, в котором находится фреска XIII века с изображением cвятых Иоанна Крестителя, Николая Чудотворца и апостола Петра. Именно в этой церкви предстояла православная литургия через несколько дней, куда мне довелось впоследствии вернуться. И, как бы предвозвещая грядущую православную службу, мы с Марией уже заранее исполнили в этом храме наши молитвенные песнопения.

Прогулявшись по узким крутым улочкам Ривелло и насладившись видами этого прекрасного города, мы отправились в Маратею. Этот город известен тем, что является побратимом бразильского Рио-де-Жанейро, благодаря возвышающейся на горе благословляющей статуе Христа. А ещё на этой горе стоит храм св. Власия Севастийского с мощами этого святителя и св. Макария Великого. Мощи св. Власия, также как и мощи св. Николая, источают целебное миро, но немногие из паломников знают об этом месте и добираются до этого отдалённого, как бы оторванного от внешнего мира города. Но те, кто всё-таки сподобляются побывать в этом невероятно красивом и благодатном месте, получают несомненно награду и на земле, и на Небе. В этом месте, где на высокой горе небо кажется так близко, облака касаются верхушек гор, и открываются просторы на море и окружающие городки, кажется как будто бы видишь весь мир на ладони, и так наверное Господь взирает на наш мир, в образе статуи Христа, и непрестанно заботится о нём.

Искупавшись в кристально чистом море, наполнившись сил духовных и телесных на долгое время, мы попрощались с Маратеей и поехали дальше, навстречу новым открытиям.

Надолго запомнится это необычное паломничество, после него я вернулась домой обновлённой с готовностью начать новую жизнь, в которой я уже не буду прежней и совершенно не знаю что будет дальше, но есть твёрдая уверенность, что по промыслу Божию всё премудро устроится наилучшим образом.

фотографии Григория Талалая

Венецианская карта Боки Которской

Вначале оговоримся: сочетание «Венецианская Черногория» – это придуманный нами удобный анахронизм. Да, Венеция владела, с 1420 по 1797 г., береговой чертой нынешней независимой Черногории, в первую очередь – заливом Бока Которская, но тогда этот приморский край назывался Далматией (иногда Иллирией). Если точнее, то эту часть своей обширной далматской вотчины Республика «Серениссима» называла Венецианской Албанией, города-коммуны которой – Котор и Пераст – при этом сохраняли относительную автономию. Укромные горные селения черногорцев сберегли свою исконность; Приморье (по-сербски: Поморье) европеизировалось. Разделение собственно Черногории и ее Адриатического берега сохранилось и поныне в титуловании местного иерарха – митрополит Черногорский и Приморский.

В Боку Которскую едут/плывут полюбоваться чудесной местностью – воистину это одно из самых красивых мест Средиземноморья, где человеческий труд так гармонично сплелся с нерукотворными водами и твердью.

Вид на залив от Пераста

Опытный путешественник для Боки извлекает из своего культурного багажа лестные европейские сравнения – «как озеро Комо»… «как Швейцария».

Для италофила тут еще один сюрприз – Бока, будучи почти полтысячи лет под венецианским стягом св. Марка милым образом итальянизировалась, став неким протуберанцем латинской цивилизации на славянских Балканах. В самых разных уголках – на крепостных стенах, в родовых гербах – встречает знакомый крылатый лев – причем он держит Евангелие от св. Марка распахнутым, в знаком того, что Бока добровольно отдалась в его (льва, не Евангелиста) лапы: если же книга захлопнута, значит венецианцы взяли данный субъект силой.

Путешественников в Боке много, паломников – мало. Последние стремятся в иные места, в древний Цетинье, к деснице св. Иоанна и прочим мальтийско-российско-черногорским святыням; в горный монастырь великого святителя Василия Острожского; в пещеры Дайбабской обители.

Что за святыни могут быть у бокелов, практичных и торговых жителей далматского фьорда? Однако без святынь жить на Средиземноморье нельзя. Они нужны во время штормов и землетрясений, нападений сарацин и янычаров. Они нужны и во время «спокойной» жизни, пусть она менее располагает к пламенным молитвам и обетам. И святыни, конечно, тут есть.

Граф Петр Андреевич Толстой (1645-1729)

Гидом по бокельским реликвиям мы избрали персонажа эксклюзивного – стольника Петра Андреевича Толстого, сподвижника его тезки-царя. Умный, пытливый, динамичный – и благочестивый. Его «Путешествие по Европе 1697-1699 годов» – это, конечно, дневник государственного мужа, но и «поклонник» по святым местам. Толстого интересуют крепости, замки, палаты, но одновременно – мощи, святыни, храмы.

Проведя весну 1698 г. в любимой Венеции, он плывет в подвассальную ей Далматию, в Дубровник и южнее. Жители Далматии, включая обитателей Боки Которской – подданные и оруженосцы Республики св. Марка. Этот участок Балкан – последняя граница между католической Европой и исламской Турцией, и местные народы должны выбирать, с кем быть (за исключением независимых черногорцев, о которых Толстой замечает, что они «никому не служат, временем войну точат с турками, а временем воюются с венетами»).

Современный бюст М. Мартиновича в Перасте

Одиннадцатого июня старого стиля он вплывает в залив на фрегате («фрегадоне») с группой соотечественников, учеников знаменитого капитана из Пераста Марко Мартиновича. Верный подданный Венеции – даже имя «венецианское» – капитан имел от нее множество наград и милостей, в первую очередь за героизм во время морской битвы против турок под Кастельнуово (совр. Херцег-Нови) в 1686 г. Именно у Мартиновича берут уроки россияне, готовимые в «капитаны» Империи (забегая вперед, нельзя не поразиться отечественной безалаберности: ни один из почти сорока российских учеников Мартиновича не служил потом на флоте – где угодно, по дипломатической линии, в разных коллегиях и конторах, но исключительно на суше).

"Остров мертвых", с могилой М. Мартиновича

Толстой проплывает мимо Кастельнуово, однако в этот момент не сходит на берег – он плывет далее в Пераст, к бокельским капитанам. Попутно он пытается разобраться в этно-религиозной мозаике. Славяне-католики тут для него «герваты», то есть хорваты. Есть «венеты» – это собственно венецианцы, хозяева залива. Есть жители «греческой веры», похожие, согласно Толстому, на «донских казаков»: это сербы. Они «к московскому народу зело приветны и почитательны». Наконец, есть и черногорцы, те самые, которые «никому не служат». А еще тут по соседству жили турки, с селениями которых проходила условная граница, так как местные христиане воевали с «басурманами» эпизодически, а в остальное время торговали. Понятие бокелы Толстой не упоминает, разделяя их на «которцев» и «перастян». Весь край он именует «княжеством Албанским», следуя официальному его названию в составе «Серениссимы» – Венецианская Албания, Albania Veneta.

Пераст

В Перасте Толстого приняли как царского посланца. Занимавшиеся им капитан Вицко Буевич и его кузен, «римского закону аббат», тоже Вицко, поселили дорогого гостя в роскошном палаццо, «с великой честью и приветом». Палаццо тогда только что возведено – в 1694 г., итальянцем Джованни-Баттистой Фонта (сейчас тут – городской музей).

Однако в Перасте не было православного храма, и путешественник первым делом отправился в село Риза (совр. Рисан), где жили «сербы греческого закона». Интерес его – исключительно религиозный: «в том селе слушал святую литургию в греческой церкви».

Он не называет храм, и поехав в Рисан, мы первым делом попали в главную церковную достопримечательность – монастырь «в бане», что по-русски звучит чуть двусмысленно. Гостеприимная монахиня провела в монастырский храм, посвященный св. Георгию.

Русская икона в монастыре в Бане

Толстой сообщал – «в той греческой церкви имеют некоторые церковные книги московской печати, также есть и святых иконы московских писем».

– Где же у вас тут московские иконы?

Монахиня указала на стены, и даже зашла внутрь алтаря, указав две другие «московские» иконы. Мы помолились на родные образа…

– А где церковные книги московской печати?

Насельница взяла с клироса «Богослужебные уставные чтения на 2015 год», только что отпечатанные в Москве. Всё совпадало. Мы вернулись к Святым вратам и мило пообщались с монахиней – при этом она, по всей видимости, легко понимала наш русский, мы ее сербский (черногорский?) – с трудом.

Соотечественник писал в XVIII в., что в Рисане жители его приняли «с любовью и с великим почтением». И это совпало…

Лишь позднее мы узнали, что в данном случае «след» был, не то чтобы совсем ложный, но не тот. Петров стольник в Рисане побывал не в монастырской, а в приходской церкви. Посвященная святым Петру и Павлу (чего он не указал), она для нас осталась в стороне, и лишь потом все те же любезные местные жители сообщили о ней подробности.

Цитирую Вадима Автандилова (Будва):

«Храм святых апостолов Петра и Павла является одним из важных памятников культуры исторического значения в период освобождения этой части Боки Которской от турецкого владычества. Храм располагается рядом с набережной в парке и его поистине можно назвать настоящим украшением Рисана. Как об этом сообщает надпись на церкви, она была построена на средства жителей города Рисана в 1601 г.; обновление было начато в 1722 г., а закончено в 1796. Окончательный вид храму предал итальянский архитектор Антонио Коста, погибший в храме под обрушившимся сводом в самом конце строительства. Храм построен из каменных блоков и является, единственным православным храмом в Боке Которской, который имеет трехнефную основу, хотя внешний вид строения не передает его внутренний план. Центральный неф значительно шире боковых с просторной апсидой, шесть колон делят пространство на четыре пролёта. Верхнюю конструкцию поддерживает развитая система арок и полукруглых и пересекающихся сводов. Восьмиугольный барабан купола опирается на кубический постамент.Снаружи стены украшены полукруглыми окнами с барочным орнаментом из корчуланского камня. С западного фасада храма пристроена высокая колокольня с часами, через ее открытую паперть с аркадами входят в храм. Главный акцент украшению колокольни придает большая каменная розетка, выполненная с элементами ренессансного декора. Колокольня оканчивается открытой ложей и куполом с восьмиугольным основанием. Колокола для звонницы были вылиты в Триесте в 1786 г. Иконостас был приобретён в 1891 г. в России, в Козлове, а позолоченные рамы были изготовлены в Венеции. В храме хранятся ценные иконы рисанской иконописной школы Димитриевича-Рафаиловича, для которых, дополнительно, которскими мастерами были изготовлены серебряные оклады. Также можно увидеть заветные иконы, дарованные храму местными жителями, большая часть которых была изготовлена в России. Храм святых апостолов Петра и Павла, является частью комплекса, с большим двором и городским кладбищем. Также во дворе перед храмом святых Апостолов находится небольшая церковь, с открытой папертью, посвященная святому Архангелу Михаилу. Как сообщает вытесанная надпись на каменной табличке, церковь была построена в 1767 г.»

Палаццо в Перасте, где останавливался П. А. Толстой

Уже после визита Толстого в Пераст попало несколько российских реликвий – Андреевский стяг, пожалованный капитану (позднее адмиралу) русского флота Матвею (Матию) Змаевичу, который командовал эскадрой в победоносном Гангутском сражении (1714), а также его орден св. Александра Невского. Однако самому Змаевичу на родину не пришлось вернуться: на него было заведено уголовное дело по обвинению в убийстве и он подлежал изгнанию. Только спустя годы, по его многочисленным ходатайствам, венецианский сенат снял с него обвинение, но в Пераст Змаевич не поехал и скончался в Москве. По его завещанию орден был передан церкви на острове Богородица на рифе, а в церковь св. Николая он послал четыре больших серебренных подсвечника.

У крепостных стен Котора

Из Пераста Толстой поплыл в столицу залива – в Котор, где его принимал сам губернатор. Удивительна не свойственная тому времени веротерпимость которцев, ведь для католиков православные тогда считались схизматиками. Впрочем, даже и в самой Венеции издавна существовала православная церковь, на существование которой – несмотря на давление Рима – венецианцы «закрывали глаза», официально объявляя ее униатской. Губернатор первый делом повел московского гостя в «греческую церковь», где тот слушал «святую литургию»… Вот так в прошлом начинали официальные визиты.

Далее Толстой рассказывает об поразившей его святыне – нетленных мощах некой святой Анны, о которой он, впрочем, ничего не сообщает. Приведем целиком его рассказ: «И тот помяненный губернатор со мною ж ходил и привел меня в римской костел, в котором я видел под престолом тело некоторые жены, убраное в платье доминиканскаго закону, толко видеть лице и руки, имеющие плоть, и жилы, и кожу нетленно; а сказывают, что по смерти ее до ныне 130 лет. Та жена была греческаго закону, имя ей Анна, о том и римляне [т.е. католики] сказывают, что она была не иx веры; а отняли то ее тело римляне у греков [т.е. православных] насилием».

В какой же именно «костел» (так, по-польски, называет Толстой католические церкви) повели соотечественника? Современные комментаторы «Путешествия» пишут – в собор св. Трифона, главную церковь Котора, тоже католическую. Однако Толстой ничего не пишет о главной святыне собора – мощах мученика Трифона, небесного покровителя города (к ним обязательно надо сходить!).

Рельеф "Св. Трифон и лев Св. Марка" в музее Котора

Значит, губернатор повел его в другое место… Куда же? Ответ – в имени «некоторой жены», Анна. Действительно в Которе почивают нетленные мощи местночтимой святой – Озанны, но не в главном соборе, а в древней монастырской церкви в честь Девы Марии, что «на реке». Ее почитают и «римляне», и «греки» (употребляя терминологию Толстого), а нахождение как будто православной святыни в католическом храме объясняют теперь иначе: мол, сама Озанна, будучи доминиканской монахиней, хранила в тайне родное православие…

Расскажем подробнее о блаженной Озанне (Осанне) Которской, в миру Екатерине Косич (1493-1565). Она родилась в семье сельского православного священника (ее дядя был даже православным епископом в Зете), пастушествовала, имела видения и отроковицей поступила в католический монастырь в Которе. Интересно, что ее семья никак этому не препятствовала и родственные связи, видимо, не прервались. Это, вероятно, и стало основой убеждения о ее тайном православии. Толстой приводит более радикальную легенду – что ее мощи католики якобы похитили и присвоили, при этом он дважды увеличил ее возраст. Можно, однако предположить, что и католики оставляли за ней некоторую православность, раз первым делом повели Толстого к ее мощам. Хотя Озанна тогда еще не была канонизирована формальным образом, жители почитали ее покровительницей города (наряду со св. Трифоном) и еще помнили, как в 1539 г. она поднимала город на защиту от турецкого пирата Барбаросса…

Рака с мощами блаженной Осанны. Фото В. Автандилова

Мощи Озанны, прославленной в лике блаженных в 1930 г., лежат открытыми, как при Толстом, в доминиканском облачении. Лицо ее – под маской, а руки видны нетленными.

После нового посещения Пераста путешественник отправился опять в Кастельнуово, где теперь побыл побольше, найдя время на паломничество к святыням здешнего монастыря. По своему обыкновению он их подробно перечисляет: «рука царицы Елены, матери царя Константина; перст апостола Фомы; перст апостола Варнавы».

Успенский монастырь в Херцег-Нови

Воистину великие, вселенские святыни… Не зря обитель величают «православной душой Боки-Которской». Откуда же они здесь? Перенесение их в Боку Которскую произошло так давно, что теперь никто об этом уже и не спрашивает…

Удивляет однако святыня – «рука царицы Елены». Часть мощей Св. Елены – в Риме, часть попала во Францию… И вот, теперь – в Черногории…

В самом монастыре нас несколько разочаровывают. Елена – да, царица – да. Хотя скорей всего, она царевна, дочь короля св. Стефана Дечанского, а может его сестра… В любом случае в церкви ее поминают как царицу, но царицу Сербскую, а не Римскую. День памяти двух Елен в календаре – один и тот же, 21 мая, не мудрено, что Толстой спутал… Остальные мощи Св. Елены Сербской – в Дечанах, где они совершили несколько чудотворений, в частности отогнали отряды басурман в 1692 г., когда «огонь вырвался из ее гробницы и спалил осквернителей».

Мощевик с рукой Св. Елены Дечанской

Рука Св. Елены и две другие святыни теперь находятся в алтаре главного храма и поклониться им можно только в праздники… Однако можно помолиться у «незамеченной» Толстым чтимой Саввинской иконы Божией Матери. Хотя нельзя исключить, что этой иконы тогда еще не было в монастыре, да и не было самого Успенского собора: стояла только малая Успенская церковь. С Савинской иконой связано предание, отражающее и случавшиеся тут трения между католиками и православными.

Подробно об этом «антикатолическом чуде» сообщает Вадим Автандилов:

«В большом Успенском храме хранится главная монастырская святыня – чудотворная икона Пресвятой Богородицы Савинская, празднование которой совершается 28 августа, на Успение Пресвятой Богородицы. Прославилась икона в конце XVIII в. <…> Когда строительство монастырского храма почти уже заканчивалось, венецианские власти послали два корабля с приказом разрушить новый храм, как схизматический, до основания огнем корабельных пушек. Узнав об этом, савинский архимандрит Макарий (Дабович) разослал по всей Боке призыв к православным спасти монастырь. Собравшиеся с окрестных мест миряне молились перед иконой Богородицы о спасении обители. Когда венецианские корабли под командованием капитана Джермано Лагумани подплыли к монастырю и собирались выполнить приказ, бывшее в то время ясное небо внезапно нахмурилось, заблистали молнии, раздались грозные раскаты грома. Вдруг одна из молний ударила прямо в пороховую камеру передового корабля. Судно взорвалось, и вся команда погибла. Видя, что произошло, на другом корабле приняли решение развернуться и уйти».

Сама местность с известной вечнозеленой дубравой названа «Савина» по имени святителя Саввы Сербского, который в XIII в. построил на холме, с которого открывается один из захватывающих видов на Боку Которскую, церквушку св. Саввы Освященного. Со временем так стал называться и монастырь. Его история начинается в XVII в. – с восстановления малой Успенской церкви (построенной еще в 1030 г.), пришедшими монахами из древнего монастыря Тврдош. В самом конце XVIII в. рядом с малой церковью был построен величественный храм Успения Богородицы – в стиле далматского барокко, не без итальянизмов. В монастыре есть и богатая ризница, где хранится хрустальный крест св. Саввы Сербского, а также удивительные портреты Петра и Елизаветы. Писал их местный художник, видимо, с гравюр, причем, в эпоху нашего стольника…

Описывая свой визит в Кастельнуово, стольник дает краткую справку о тогдашнем состоянии сербской Православной Церкви. Этот интереснейший пассаж заслуживает полного цитирования:

«При той церкви [в Савине] живет митрополит греческого закону, у него под властью немало есть епархий в сербском народе. Те сербы все говорят словенским языком, и службы святыя в церквах совершают словенским языком, и во многих местах у тех сербов святых икон письма и книг печати московской много. От того города Каштельново недалеко пребывает другой митрополит греческой же веры, и тот в сербском же народе имеет во своей епархии греческих церквей немало ж. А поставляются те оба митрополиты от благочестивого патриарха сербского, которой есть греческой веры и пребывает в городе Будиме под властью цесаря римского».

Современные публикаторы «Путешествий» в этом важном месте впали в искушение, разъяснив читателю, что Будим – это современный черногорский порт Будва. Замечательное место, излюбленное и обжитое сейчас нашими соотечественниками, но на местопребывание «благочестивого сербского патриарха» Будва все-таки не дотягивает. И публикаторам это тоже было ясно, и дабы свести концы с концами, они высказывают предположение, что автор тут имеет ввиду не сербского патриарха, а некоего черногорского митрополита, возможно, русофила Данилу Негоша. Но и этого не может быть, так «оба митрополита» не могли поставляться митрополитом третьим. Сам Толстой нам подсказывает: город Будим – «под властью цесаря римского», то есть кесаря Священной Римской Империи, то есть императора Австрийского. Так Будим обращается в Буду, ныне неотъемлемую часть Будапешта… И сербский патриарх, действительно, при австрийцах периодически жил в Буде, на берегу Дуная…

У Кастельново, современного Херцег-Нови, путь Толстого по далматскому, ныне черногорскому берегу заканчивается, и он на своем фрегадоне берет курс через Адриатику на запад, к славному Барграду и к «великому иерарху Николе».

Этот паломнический путь, из Черногории в Апулию, теперь стал привычен тысячам паломников. Благочестивый объезд Боки Которской пока же остается малоизвестным для паломников тропкой, впервые проложенной Петром Андреевичем Толстым…

Автор текста и фотограф паломничали по Боке Которской в марте 2015 г., будучи гостями Dukley European Art Community (Будва).

Ценную консультацию при написании этого очерка оказали Вадим Автандилов (Будва), Александра Симеунович (Пераст), Дмитрий Гузевич (Париж), Анатолий Турилов и Ирина Кувшинская (Москва).

Перевод, редакция и дополнения: М.Г. Талалай

Опубликовано как брошюра, распространяемая при входе в Епархиальный музей-ризницу.

Вовсе не удивительно, что Амальфи богато памятниками старины: этот город являлся столицей одной из четырех могучих Морских республик, во время существования которой, с 839 г. под 1135 г., были установлены развитые и плодотворные отношения со многими странами и народами, в особенности – с Востоком.
Монументальный ансамбль кафедрального собора Амальфи – яркое и живое свидетельство его блестящего прошлого. В этот комплекс входят т.н. Райский дворик, базилика Распятия (где сейчас устроен Епархиальный музей), крипта Апостола Андрея Первозванного с его мощами и собственно собор.
Вот как описал визит в собор Св. Андрея духовный писатель А.Н. Муравьев, посетивший Амальфи в 1845 г.: «За горою, внезапно предстал Амальфи, в своей узкой долине, столь очаровательной для взоров массою зелени, белых домов и диких башен, раскинутых по утесам, и самою картиною города. Первым моим движением было устремиться в собор. <…> Широкое крыльцо, о пятидесяти семи ступенях, величественно подымалось, от самой площади, где стоял лик Апостола над фонтаном, в возвышенный притвор, полувизантийский, полуарабский. Заключены были главные врата собора, медные византийские, с изваяниями Господа и Его Пречистыя Матери, и двух Апостолов Петра и Андрея, промежду многих крестов. Работа и самая надпись обличают XI век, и они послужили впоследствии образцом для многих других» (полный текст Муравьева о соборе в Амальфи см. http://www.italy-russia.com/2014_05/amalfi-moshhi-sv-apostola-andreya-pervozvannogo).

«Райский дворик»
Главная достопримечательность Амальфи – кафедральный собор, необыкновенно эффектно поставленный на одном из холмов. Основанный в IX в. и не раз перестроенный, он получил в конце позапрошлого столетия новый фасад в готико-византийском вкусе. Древняя колокольня (1180-1276) увенчана верхним ярусом в мавританском стиле, с майоликой. С паперти собора можно пройти, слева, в прелестный Райский дворик (Chiostro del Paradiso), являющийся частью Епархиального музея. По сути дела это – древнейшее городское кладбище, устроенное в 1266-1268 гг. Воздушная композиция дворика обрамлена 120 изящными колоннами, также в мавританском стиле. В галерее слева установлены саркофаги, два из которых особенно обращают на себя внимание: один – со сценой Похищения Прозерпины (перв. пол. II в. после Р.Х.), другой – со сценой свадьбы Пелея с Фетидой (втор. пол. II в. после Р.Х).
В этой же галерее – фрагменты великолепных византийских амвонов (1174-1202), с мозаиками школы римских мастеров Космати.
Из северной части дворика хорошо обозрима упомянутая выше колокольня.
На углу северной и восточной галерей расположена капелла с фреской Христос Пантократор (увы, с вырезанными святотатцами ликами). В следующем приделе – важная фреска художника школы Джотто, Роберто д'Одеризио, лучшего художника Кампании во второй половине XIV столетия. Она представляет Распятого Христа, на первом плане, скорбящую Божию Матерь, Иоанна Богослова, Марию Магдалину и воинов в доспехах анжуйской эпохи. Вверху – ангел, принимающий душу Доброго разбойника.
В углу восточной (правой) галереи устроен вход в базилику Распятия.

Базилика Распятия
Базилика, основанная в 596 г., долгое время служила кафедральным собором Амальфи, а ныне обращена в музей. Когда в начале XII столетия был закончено главное здание (нынешний собор), оно формировало с базиликой Распятие одно целое 6-нефное строение в романском стиле. Позднее, в период барокко, строения были разделены сплошной стеной, образовав две разные церкви и получив барочный декор. Недавняя реставрация (1994 г.) вернула древнему амальфитанскому собору первоначальный величественный облик, включая верхнюю женскую галерею (матронеум, бабинец).
Богатая экспозиция музея напоминает о могуществе Амальфитанской епархии в прошлом. Среди выставленных предметов выделяется т.н. Анжуйская митра и потир, XIII в. – оба выставлены в одной витрин центральной части зала. Митра – это восхитительная работа неаполитанских мастеров, трудившихся при Анжуйском дворе и исполнивших ее, в 1297 г., для Людовика, епископа Тулузского, сына короля Карла II. Это воистину «царская шапка», равных которых нет в Европе. Фоном для драгоценных камней, вставок из золота служат около 20 тысяч (!) жемчужин. Прекрасный потир установлен на восьмигранной базе и тоже исполнен из золота и драгоценных камней.
В одной витрине выставлены два красивых мощевика, исполненных на рубеже XIV-XV вв. генуэзскими мастерами Эмбриаки из резной кости. Более внушительный и декорированный мощевик украшен сценами из жития святых бессеребреников Космы и Дамиана и прежде содержал частицы их мощей. Второй мощевик, прежде находившийся в крипте, хранил миро (в местной традиции – манна), исходящее от мощей Апостола Андрея. В этой же витрине – малые бюсты-мощевики Свв. Апостолов Иакова Зеведеева и Иакова Алфеева, мученика Евстахия, преподобного Павла Фивейского, праведной равноапостольной Марии Магдалины, а также крест с частицей Животворящего Креста Господня и реликварий с шипом из тернового венца.
Интерес вызывают также наперсный епископский крест с девятью крупными изумрудами, обрамленными мелкими бриллиантами; дарохранительница XVIII в. из серебра с хрустальными пластинками, подкрашенными красным цветом в память о пролитой крови Спасителя; «завет мира» (итал.: Pace), редкий богослужебный предмет, подносимый для целования после отпуста и возгласа «изыдем с миром»; «Золотое руно» (Toson d’Oro), высочайшая награда Католической Церкви, предназначенная для монархов и вручаемая гроссмейстерами Мальтийского Ордена, основанного, кстати, выходцем из Амальфитанской республики, блаженным Герардом де Саксо (Джерардо Сассо), уроженцем местечка Скала. Орденский знак состоит из золотой цепи, с крестами Апостола Андрея, завершенной большим рубином и изображением символического руна. Образ самого основателя Ордена и его первого гроссмейстера, Джерардо Сассо, помещен на стене на стене капеллы в юго-западной части церкви – там, где сохранились фрески в византийском стиле «Коронование Девы Марии» и «Христос на престоле».
Из скульптур обращает на себя внимание деревянный полихромный образ Мадонна дель Идрия, изваянный в Неаполе во второй половине XIV в. и следующий в своей композиции иконописному канону Божией Матери Одигитрии. Рядом – образ Илии, вырезанный из одного ствола. В этой же части экспозиции – редкий предмет, переносное епископское кресло (XVIII в.).
У двери, ведущей во дворик, – изящный рельеф «Мадонна в снегах» (скульптор Франческо Лаурана, XV в.). Перед спуском в крипту, к мощам Апостола Андрея, советуем осмотреть серебряный престол, шедевр неаполитанского ювелира Л. Кавальере (1711 г.). Прежде, до недавней реставрации, этот престол украшал раку Первозванного: ясная композиция представляет паломника перед ракой Апостола, держащего в руках фиал с миро, источаемым от мощей Святого.
На левом пилястре, перед спуском в крипту, – ренессансная Мадонна с Младенцем сиенской школы (XIV в.).

Крипта
Крипта кафедрального собора – самое священное место в Амальфи, ибо именно тут хранится великая святыня, мощи Апостола Андрея Первозванного. Для рассказа о крипте предоставим опять слово А.Н. Муравьеву: «Мы спустились, тридцатью мраморными ступнями, в подземную церковь, которая находится под главным алтарем. Там уже стоял священник, над гробовым престолом, читая входные молитвы. Я стал на колени с народом, возле решетки. Хотя обедня совершалась безмолвно, и с чуждыми для меня обрядами, но мне отрадно было видеть освящение даров над мощами моего Ангела, который засвидетельствовал своими мучениями истину приносимой жертвы. Невольно я плакал и молился, как бы у себя, потому что душа моя была исполнена святынею места. <…> Я решился попросить себе хоть несколько хлопчатой бумаги, которую опускают в дни праздников через отверстие каменной гробницы на самую раку, источающую так называемую манну, по местному благочестивому преданию. При свете неугасаемой лампады видно было через решетку, под алтарем, серебряное устье на каменной плите. Но если и закрыта сама рака, по обычаю западному, где святыня мощей всегда находится под спудом, то нет ни малейшего сомнения о пребывании здесь нетленных останков Апостольских, ибо по летописям церковным достоверно известно, что святые мощи перенесены были сперва из Патраса, где окончил свой подвиг Первозванный Апостол, в Царьград Императором Константием в 336 году и поставлены там в соборном храме Святых Апостолов. Когда же в 1204 году крестоносцы овладели Царьградом и расхитили большую часть святыни восточной, то некто Петр, благородной фамилии Капуанской [Пьетро Капуано], родом из Амальфи, будучи легатом папским при стане крестоносцев, испросил у Папы Иннокентия III позволение перенести мощи Первозванного в свое отечество, и это совершилось в 1208 году, 8 мая».
На одной фреске, слева от органа, в образной форме изображено это перенесение мощей из Константинополя в Амальфи (худ. Аньелло Фальконе, XVI в.).
Миро, истечение которых от мощей документировано в соборе за последние 750 лет, собирается в особом хрустальном флаконе, помещаемым над ракой и затем распространяется в особых пакетах с ваткой.
Современные барочные формы крипты появились благодаря щедротам испанского короля Филиппа III (XVII в.). Своды расписаны в 1660-е гг. сценами Страстей Господних. Главный мраморный алтарь – работы Доменикино Фонтана, в то время как центральная статуя Первозванного изваяна в 1604 г. флорентийским маэстро Микеланджело Наккерино, учеником Микеланджело Буонарроти. Весом 800 кг и высотой 2,36 м, она напоминает знаменитое изваяние Моисея в римской церкви Сан Пьетро ин Винколи. По сторонам – мраморные статуи свв. архидиаконов Лаврентия и Стефана, резца Пьетро Бернини (отца Джан-Лоренцо Бернини).
Часть честной главы Первозванного хранится в особом киоте с тыльной стороны алтаря и открывается по особым случаям (другие части главы Апостола Андрея хранятся в Греции – в Патрасе и на Афоне, в Свято-Андреевском ските).

Собор
На паперти собора можно обозреть бронзовые двери центрального входа в собор, отлитые в Константинополе – это был первый портал, привезенный из Византии в Италию (в 1060 г., по заказу благородного амальфитанца Панталеоне). В центральных панно – четыре образа: Спаситель и Божия Матерь, с надписями на греческом, и Апостолы Петр и Андрей, с надписями на латинском.
Внутри великолепный собор встречает посетителя пышным барочным убранством (к сожалению, оно скрыло первоначальную строгость и линеарность романской постройки). Разноцветные мраморы, торжественный алтарь, роскошный золотой плафон – все это по праву выдвигает амальфитанскую базилику в ряд лучших церковных ансамблей Итальянского Юга.
Холсты плафона, исполненные в начале XVIII в. живописцем Андреа Д'Аста, изображают (начиная от входа) различные эпизоды из Жития Апостола: Бичевание, Распятие, Чудо мироточения, Положение во Гроб. В апсиде – полотно того же художника Распятие Апостола Андрея, а боковые картины плафона, в поперечном трансепте исполнены в ту же эпоху художником Джузеппе Кастеллано на темы Призвание Апостола. Андрея и Чудесный лов.
Вход в алтарную часть базилики обрамлен двумя великолепными гранитными колоннами, перенесенными в Амальфи из археологической зоны Пестума.
В центре алтаря, украшенного малыми колоннами с мозаиками в стиле Космати, резными аналоями (выделяется романский, в форме орла), амвонами – престол, устроенный из гробницы архиепископа Пьетро Капуано, главного деятеля перенесения мощей Апостола из Царьграда в Амальфи, скончавшегося в 1359 г. На саркофаге изображены Спаситель, Божия Матерь (с противоположной стороны), 12 апостолов, Свв. Николай Чудотворец и Василий Великий.
В левом нефе, в самом его начале, на входной стене – православный перламутровый крест, дар городу Амальфи от Патриарха Иерусалимского, в память того, что выходец из Амальфитанского края, Джерардо Сассо, стал основателем первого госпиталя и странноприимного дома на Святой Земле. Здесь же – огромный холст Призвание Апостола Андрея художника-эмигранта Василия Николаевича Нечитайлова (Ростов-на-Дону 11.8.1886 – Амальфи 12.8.1980). В первой капелле слева – крестильная купель, исполненная из древнеримской порфировой вазы.
Правый неф начинается, на входной стене, холстом Святые Апостолы Андрей и Матфей спасают жителей Салернитанского залива от турецких пиратов (27 июня 1544 г.): после чудесной бури, разметавшей турецкий флот, этот день отмечается тут как праздник. В капеллах справа – скульптурные образы Мертвого Христа со скорбящей Мадонной и бюст Первозванного с частицей его мощей. Заканчивается правый неф капеллой реликвий (сейчас – капелла Примирения, из-за проводимых тут исповедей). В ней – мощи святых праведной Марии Магдалины, преподобного Макария Египетского, мучеников Георгия Победоносца, Екатерины, Агапия, Порфирия, Агафии, Варвары, Вита, Романа, святителей Василия Великого, Иоанна Златоуста, Григория Богослова. Одной московская православная община, получившая в дар от амальфитанского клира частицу мощей преп. Макария Египетского, передала в знак благодарности икону этого Святого, хранимую ныне в капелле реликвий.

Греческое монашество в Южной Италии и его церковное искусство

Подготовка электронного текста: М.Г. Талалай

Содержание

1. Греческое влияние в Италии

2. Греческие монахи и греческий культ в Италии

3. Эмиграция греческих монахов в Южную Италию в иконоборческую эпоху

4. Невзгоды греческих монахов в Южной Италии в IX и следующих веках

5. Политические обстоятельства, вызвавшие в южно-итальянских провинциях Византии латинское влияние

6. Церковно-политическое положение Южной Италии в норманнскую эпоху

7. Греческие монастыри в Италии в норманнскую эпоху

8. Внутреннее состояние южно-итальянских греческих монастырей в норманнскую эпоху

Приложение

Изображение св. Николая Мирликийского по фрескам некоторых пещер Апулии, принадлежавших греческим монахам

§ 1. Крипта S. Lucia

§ 2. Грот S. Biagio

§ 3. Пещерный храм S. Nicola

§ 4. Крипта Madonna dei Miracoli

Примечания

Часть 3. 

Приложение

Изображение св. Николая Мирликийского по фрескам некоторых пещер Апулии, принадлежавших греческим монахам

Вопрос о так называемых «grottes basiliennes», разбросанных по Сицилии, Калабрии, Базиликате и Апулии, в науке совершенно новый.

Первым обратил на них внимание и коснулся их генезиса Ф. Ленорман во время своих поездок по Южной Италии [237]. Но впервые специально занялся этими василианскими гротами неутомимый Ш. Диль. Он обследовал эти последние в области Каприньяно, Солете и Бриндизи и дал фотографические репродукции некоторых фресок, найденных им в этих гротах [238]. Позднее он объединил и дополнил свои замечания в прекрасной книге «L’art byzantin dans l’Italie meridionale» [239]. В истории данного вопроса это интереснейшее исследование является первым научно обоснованным и богатым по данным гидом. К сожалению, оно трактует лишь о некоторых гротах, которые удалось маститому ученому лично обследовать, и не дает, следовательно, полной картины и характеристики этой интереснейшей ветви византийского искусства. Кроме, того, данные Ш. Дилем зарисовки фресок, заменившие, к сожалению, фотографии раннейшего издания, не всегда правильны и точны. Так, в зарисовке фрески с изображением Сретения Господня из грота S. Biagio [240] не только не переданы выражения ликов, опущены некоторые интересные подробности (напр., светильник, свешивающийся с крещатого потолка храмины, где происходить сцена), но сделаны досадные добавления (напр., двойной нимб у Богоматери) [241]. По рисункам, дающим неправильное представление об оригинале, конечно, трудно судить о стиле и хронологических рамках.

Попытку дать некоторую систематизацию материала по вопросу о василианских гротах предпринял Э. Берто в своем громадном первом томе по истории искусства Южной Италии [242]. Его издание интересно не столько в отношении систематизирования материала, сколько по новым данным, открытым им при личном обследовании неизвестных дотоле гротов. К сожалению, Э. Берто дал слишком краткое описание открытых им гротов, мало знакомил с архитектурно-конструктивными деталями их и во многих местах не подчеркнул особенно нужного. Так, он оставил совершенно в стороне вопрос о литургических приспособлениях гротов, не указал вариаций в устройстве иконостасов, алтарного помещения и пр. Данные им зарисовки не только грубы, но и не передают совсем оригинала. Так, Деисус в гроте св. Николая [243] совершенно искажен [244]; между тем, настоящее изображение интересно не только стилистическими, но и чисто техническими деталями (глубокая «графья»). В других случаях он неправильно толкует сюжет фресок. Например, в крипте S. Lucia [245], носящей все признаки василианского грота, он принял св. Марию Магдалину за Богоматерь, хотя она изображена с распущенными волосами и с сосудом масла в руке [246] (при осторожной промывке мне удалось открыть и соответствующую надпись). Само собою понятно, что такие недостатки труда Э. Берто заставляют несколько недоверчиво относиться к его классификации и выводам.

Кроме указанных, в науке имеются обследования, чаще – описательного характера, принадлежащие перу некоторых любителей местной старины: Тарантини, Орси, Силон, Салацаро и др.

Этих кратких замечаний достаточно, чтобы видеть, в каком положении находится вопрос о василианских гротах. Наука еще не обладает не только систематическим описанием их, которое позволило бы сделать определенные и точные выводы о месте их в истории христианского искусства, но и полным перечнем этих интереснейших памятников греческого наследия IX–XIII вв. в Южной Италии. И пока не выполнена эта черновая работа, заключения, которые делает, например, Ф. Ленорман о существовании какой-то особенной итало-латинской школы художников, расписывавших василианские гроты Италии [247], оказываются висящими в воздухе.

Летом минувшего 1914 года я начал обследование василианских гротов Апулии. Начавшаяся война прервала мои занятия, и мне удалось обследовать лишь гроты в окрестностях Андрии, Барии, Моданьо, Монополи, Фазано, Бриндизи, Массафры, Паладжанелло, Паладжано.

С некоторыми результатами начатого обследования я и намерен познакомить в настоящем этюде.

Пещеры, чаще естественного происхождения, служившие греческим монахам, выходцам с востока, с одной стороны – жилыми помещениями, а с другой – в собственном смысле храмами, разбросаны, большей частью, вдали от селений, по глубоким долинам; иногда они вырыты в почве и в общем напоминают строение катакомб (грот «Sette Chiese» около имения Каффара в 6–7 километрах от станции S. Vito dei Normanni (Бриндизи).

Обычно встречается один грот, носящий все признаки литургического приспособления, около которого группируются пещеры, назначенные для жилья. В последних часто можно находить вырубленные в стенах грубые подобия сидений, аналоев с сильно потертыми подножиями. В других подобных, гротах сделаны туфовые же длинные скамьи, служившие, очевидно, для ночного отдыха отшельникам. Пещеры храмы пользовались большим влиянием. Они расположены в более удобных местах, тщательно отделаны: плоскости стен и потолка хорошо стесаны, проделаны отверстия для света и воздуха. Во многих сохранились иконостасы, престолы, вырубленные из того же туфа. Плоскости стен и потолка покрыты фресочной росписью. В некоторых пещерах последняя сильно пострадала от времени, воздуха и человеческого вандализма; в других, которые находятся в имениях людей интеллигентных, сохранилась полная роспись, краски которой достаточно еще ясны, чтобы можно было произвести анализ. Встречаются иногда греческие и латинские надписи с обозначением имен работавших там иконописцев. Титла святых часто перемешаны: видно, что, например, греческие записаны латинскими. В двух-трех случаях титла у одного и того же святого написаны по-гречески и латыни. Это последнее обстоятельство с очевидностью подтверждает факт латинского влияния на греческую монашескую культуру Италии, о чем была речь выше, в норманнскую эпоху, так как в древнейших гротах с росписью X–XI вв. титла почти исключительно греческие. Кроме того, как будет видно ниже, фрески пещерных храмов XII сл. веков в большинстве отходят от чистых византийских образцов и очень ясно говорят о начавшемся влиянии со стороны зарождавшегося итальянского искусства.

Однако первое впечатление от этих фресок, которые говорят о самых разнообразных, по-видимому, стилях, таково, что основа их, несомненно, византийская. В этом случае уместно указать, что по местам сохранились указания на работавших в пещерных храмах греков Апулии греческих иконописцев. Так, в василианском гроте под капеллой Madonna delle Grazie в Карпиньяно, к северо-западу от Отранто, Ш. Диль открыл в двух нишах интересные греческие надписи [248]. Следовательно, этот карпиньский грот последовательно расписывали – в 959 году Феофилакт, а в 1020 году Евстафий. В гроте св. Власия (S. Biagio), недалеко от станции S. Vito dei Normanni (Бриндизи), в имении Джануццо, над входом сохраняется греческая фрагментарная надпись, из которой следует, что роспись этого грота была произведена мастером Даниилом в 6705 (1197 г. христианской эры) году [249].

Компетентные Ш. Диль и Э. Берто, посетившие некоторые из апулийских гротов, предполагают существование особой школы среди монахов-беженцев, которая начала освобождаться от византийского влияния ранее тосканской школы. Однако надо иметь в виду, что такой приговор французские археологи произносят, по наличным фрескам гротов, очевидно, не имея в виду выступающего, во многих случаях, нижнего слоя штукатурки также с фресочным слоем. Здесь уместно заметить, что, по наблюдению Ш. Диля, ни одна фреска не носит следов поновления: в нужных случаях, когда она оказывалась слишком пострадавшей от времени, ее или стирали с грунта, заменяя новой, или же писали по ней [250].

Одной из типичных особенностей стенных росписей пещерных храмов Апулии служить то, что почти в каждом из них встречается изображение св. Николая Мирликийского. Известно, что очень рано, уже в XI веке, в латинской Церкви обнаружилось стремление заменить почитание св. Николая Мирликийского почитанием некоего Николая Пилигрима, который был положен в крипте собора Трани и канонизован особой буллой папы Урбана II от 9 января 1097 года [251]. На Востоке св. Николай Мирликийский занимал первое, после Богоматери, место; ему составлялись каноны, песнопения, посвящались храмы и т. д. [252] В частности, в Константинополе не было почти ни одной церкви, монастыря, где не имелись бы частицы его мощей. Понятно само собою, что особенно ревностными почитателями великого чудотворца были монашествующие, которые и принесли с собою на почву Италии его образ и память 6 декабря, узаконенную для этого дня императором Мануилом Комненом (1143–1181) [253].

§ 1. Крипта S. Lucia под церковью S. Trinita

(г. Бриндизи)

Настоящая крипта представляет собою пещерный храм греческих выходцев, над которым в 1635 году была построена приходская церковь. В крипте сохранились фрагменты фресок, которые можно датировать концом XI или началом XII века. Возможно, что к этому времени относится переписка их: под настоящим слоем есть другой слой также с фресками.

Изображение св. Николая Мирликийского сохранилось в верхней части довольно хорошо (рис. № 1). Уважаемый каноник собора в Бриндизи Паскуале Камасса, которому я обязан за сотрудничество по обследованию гротов в окрестностях Бриндизи, считает эту фреску за изображение св. Власия [254]. Однако мне удалось, при более тщательном обследовании, открыть с правой стороны головы греческую надпись. Характер букв иной, чем в других гротах, несколько поздний. Нимб желтый с коричневым и белым ободками. Седые короткие волосы, довольно гладко причесанные, небольшая прядь на лбу. Лоб большой, открытый, с двумя большими морщинами. Черноватые брови. Прямой тонкий нос. Большие черные глаза. На щеках небольшой румянец. Короткая седая борода и такие же усы, спущенные вниз. Острые уши. Перстосложение правой руки греческое. Фелонь древнего образца, лиловатая. Исподняя одежда (тип неопределим) с узкими рукавами (б.м., поручи?) желтая. Омофор белый с черными крестами. Евангелие на переднем конце омофора, накинутом на левую руку.

§ 2. Грот S. Biagio в имении Джануццо

(cт. S. Vito dei Normanni, обл. Бриндизи)

Этот пещерный храм св. Власия, интереснейший по своим фрескам, которые, по-видимому, датируются XII в. [255], изучен уже Тарантини, Дилем и Берто [256].

Фреска с изображением св. Николая Мирликийского сохранилась не совсем хорошо.

По сторонам головы две надписи: греческая (лев., едва видна, возможно, что искусственно стерта при позднейшей переписи) и латинская «S NICOLAVS». Это обстоятельство заставляет предположить, что первоначальное изображение с греческим титулом было или совсем переписано вновь, или же сильно подновлено, однако с сохранением основного характера византийского письма. И если нельзя согласиться с Дилем, который относит изображение св. Николая к XIV веку [257], потому что оно очень близко к описанному выше из крипты св. Луции, однако его и нет данных датировать 1197 годом, как роспись потолка этого грота. По всему видно, что он посещался вплоть до XVI века, на что указывает его расширение за линию росписи боковых стенок и живопись от этого времени в новой части (место алтаря), на стенках которой не удалось скрыть ни малейших следов росписи, подобной росписи в старой части. Возможно, что после 1197 года роспись подновляли или совсем меняли (изображение Рождества Христова, под которым просвечивает другое изображение). Св. Николая нужно датировать началом XIII века, когда и на почве Италии еще сохранялось в силе правило изображать святителей аскетами (мозаика в апсиде церкви S. Maria Antiqua в Риме).

В гроте св. Власия св. Николай – с желтым нимбом в двух ободках черном и белом. Совершенно седые короткие прямые волосы, небольшая закругленная борода, спущенные усы. Прямой острый нос. Выражение лица суровое, сосредоточенное. Святительская одежды обычного типа (фелонь красная, нижняя – синяя), омофор белый с красными крестами. Особенность его составляет то, что он приближается по форме к позднейшему омофору, который представлял собою не простую, довольно широкую ленту, свободно набрасывавшуюся на оба плеча и спускавшуюся концами по спине и груди, а в собственном смысле как бы оплечье, выкроенное из куска материи в виде двух вилок, скрепленных концами [258]. Сюда же нужно отнести некоторое подобие плата шитого, прикрепленного по правому бедру.

Рукава нижней одежды стянуты шитыми поручами. Правая рука с греческим перстосложением, левой рукой Святитель придерживает книгу.

§ 3. Пещерный храм S. Nicola

(cт. Паладжанелло [259])

Грот св. Николая находится в дикой местности, и довольно трудно разыскать его. Между гротами Апулии это, несомненно, интереснейший пещерный храм, как в архитектурном, так и в иконографическом отношениях. Роспись сохранилась почти целиком и заслуживает специального изучения, так как очень характерна, как показатель сменявшихся в течение не одного столетия и эпохи вкусов и стилей. Как и в гроте св. Власия в области Бриндизи, в этом гроте в некоторых местах осыпалась штукатурка со слоем краски, и из-под нее выступил раннейший слой также с фресками.

В гроте св. Николая два изображения Мирликийского Чудотворца: на левой стене левого нефа и на столпу (правом) среднего нефа. Есть основания полагать, что в первое время грот имел только один неф, с течением же времени, когда он, очевидно, сделался тесен, в той же туфовой массе высекли два боковые нефа с алтарями. Доказательство этого можно видеть в следующем. На правом столбу среднего нефа в арке написан св. Николай.

В нижней части штукатурка опала, и обнажила раннейший, более древний, слой также с изображением св. Николая. Это последнее сильно потерто, однако можно установить типологические черты. Рисунок здесь очень простой, краски плохие. Нимб сплошной желтый без ободка. Седые короткие прямые волосы, такая же небольшая круглая борода и опущенные усы. Прямой нос, острые уши, большие выразительные глаза придают строгое выражение лицу. Фелонь с большим вырезом у шеи: ворота нижней одежды не видно. Омофор с темными (коричневыми?) крестами.

Вообще, эта фреска близка к изображению Деисиса в апсиде того же грота, которое датируют XII веком [260]. Над описанным изображением св. Николая, как было сказано выше, есть другой слой фрески с изображением также св. Николая; однако одного беглого взгляда на эту фреску достаточно, чтобы признать, насколько далеко отходит она, по стилистическим данным, от подобных же изображений крипты св. Луции и грота св. Власия, которые, несомненно, моложе описанного изображения из грота св. Николая. Можно сказать, что в промежутке между этим последним и верхним над ним должны быть поставлены фрески левого нефа того же грота, вообще близкие по типу к росписи верхнего слоя грота св. Власия (группа св. Николай и другие Святые). В таком случае ясно, что роспись левого нефа была сделана после росписи среднего нефа. Если исходить из росписи (первоначальной?) среднего нефа XII века, т. е. близкой к дате 1197 года росписи потолка грота св. Власия, то придется предположить, что боковой левый неф грота св. Николая, около Паладжанелло, с изображением св. Николая, расписан в конце XIII века. На это, несомненно, указывает также слишком яркая, несерьезная орнаментировка росписи левого нефа. Характерен, между прочим, пунктирный ободок вокруг нимбов, чего мы не видим в росписи верхнего слоя грота св. Власия. Известно, что, например, в римских апсидальных мозаиках такой пунктир имеется от XIII века (мозаика апсиды собора св. Павла за стенами Рима – папа Гонорий III). Хотя, конечно, нужно иметь в виду, что создания провинциального искусства, каковым в сущности, является фреска пещерных храмов Южной Италии, можно сравнивать очень осторожно с римскими мозаиками.

Более внимательный осмотр росписи всего грота св. Николая показал следующее. Вся роспись левого нефа была отчасти подновлена при написании св. Николая на верхнем слое правого столпа; на это указывает: одинаковость пунктирного ободка вокруг нимбов, тожество красок одежды и общее сходство в «личном» обоих изображений св. Николая. Но интересно то, что омофор св. Василия в том же ряду левого нефа не походит на омофор св. Николая этого ряда (как бы две вилки), а копирует омофор того позднейшего св. Николая на правом столпу среднего нефа (форма crux connissa). Отсюда можно сделать вывод, что ко времени позднейшей росписи грота изображения левого нефа не в одинаковой степени пострадали: лики, по-видимому, сохранились, и их не трогали. Но одежда требовала реставрации, что и было сделано. В частности, одежда св. Василия была сильно попорчена, и ее переписали вновь, взяв за образец омофора более новый, с каким был написан св. Николай среднего нефа. Что же касается одежды св. Николая этого левого нефа, то здесь ограничились только пунктирным ободком, тожественным с ободком св. Николая позднейшего, и небольшим подновлением красок, оставив нетронутой форму омофора. Вообще, нужно сказать, это изображение было оставлено в его первоначальном типе близком к типу св. Николая в гроте св. Власия: так, между прочим, его не заключили в декоративную нишу, как прочие фигуры, а оставили в прежнем изолированном виде, потому что надпись у его правой ноги кончалась ниже линии ниш.

Св. Николай имеет нимб желтый с красным ободком, по которому идет белый пунктир. Фелонь красная, нижняя одежда синяя с узкими рукавами шитыми (поручи?). Омофор белый с черными крестами, перстосложение правой руки греческое. В левой книга. Лик – в собственном смысле аскета. Большой открытый лоб, покрытый морщинами, обрамлен седыми короткими прямыми волосами с напуском на лоб. Прямой тонкий нос, короткая седая борода и такие же усы. Выражение суровое. Надпись около головы – «S NICOLAVS». Другая надпись у ног: «MENE TO DNE FAM LO TUO SARULO SACERDOT» [261]. Подобные надписи с именами пресвитеров, при которых производился тот или другой ремонт или же устройство пещерного храма, встречаются и в других гротах.

Обратимся к позднейшему изображению св. Николая на правом столпу среднего нефа.

Тип старца. Желтый нимб с красным ободком и белым пунктиром. Большой открытый лоб с глубокими морщинами. Острые глаза, пристально смотрящие на зрителя, небольшие прижатые уши. Седая короткая борода, опущенные усы. Выражение строгое. Белый омофор поздней (латинской) формы, когда он постепенно исчезает, как самостоятельная часть епископского облачения, превращаясь в простые нашивки на пенуле, с черными крестами. Обращает внимание здесь задний конец омофора, перекинутый на левое плечо и спускающийся на грудь. Такая, слишком вольная, моделировка говорит вполне определенно, что художник вышел из-под влияний чисто византийского правила и следовал взглядам латинского искусства, которое на эту деталь облачения смотрело, как на несущественную, которой можно придавать любую форму. В этом случае вспоминается художник Деодато Орланди (работал в Лукке в 1288 г., умер в 1337 г.), один из первых тосканцев, который на своем полиптихе с изображениями Мадонны, Апп. Петра, Павла, Иакова и Доминика (Пиза, Museo civico, sal. III, № 4) одел ап. Петра в тунику и по ней повязал паллий, в виде широкой ленты, очень кокетливо, но в ущерб, разумеется, исторической правде [262]. У него же на фресках церкви S. Pietro а Grado (в окрестностях Пизы) встречаем епископа с омофором той формы, как и в анализируемом изображении cв. Николая [263]. Это обстоятельство заставляет датировать последнее концом XIV или началом XV века.

Выше было замечено, что оба изображения св. Николая анализируемого грота сходствуют в отношении красок и формы нимба, ободка и пунктира вокруг него. То же самое нужно сказать и о «личном» обоих изображений: пред нами в том и другом случаях старец со строгим выражением лица, и только небольшая разница придается формой губ. Истощенность аскета левонефного св. Николая сглажена во втором случае, где пред нами не столько аскет, сколько строгий обличитель жизни. В остальном, строго говоря, не замечается разницы. Одинакова форма прямых волос, бороды. Примечательно, что последняя отступает от чисто греческого типа, какой пред нами, например, в крипте св. Луки и под настоящим слоем с изображением Св. Николая, – она здесь ближе к позднейшему живописному типу. Само собою разумеется, что такое формальное сходство отнюдь не может быть случайным, а лежало в условиях работы иконописца в этом гроте. Выше мы предположили, что древнейшей (первоначальной?) росписью в этом гроте нужно считать фреску апсиды (Деисис) и изображение Св. Николая на правом столпу среднего нефа. В конце XIII в., возможно, был устроен и расписан левый придел. В конце XIV века роспись среднего нефа нуждалась в ремонте. Это и было сделано путем нанесения нового слоя штукатурки и новой росписи всего нефа, за исключением апсиды, которая, как удаленная от входа и, следовательно, менее подверженная влиянию наружного воздуха, сохранилась хорошо. Когда дело дошло до написания св. Николая на правом столпу, иконописец стоял пред дилеммой: или взять за образец современный тип Мирликийского Чудотворца, или же, чтобы не вносить явной типологической разницы в существовавшую роспись в остальной части храма, скопировать изображение из левого нефа. Он избрал последнее. Основные черты лика он взял оттуда, но прибавил от себя современную моделировку одежды (можем говорить это в отношении только омофора, так как остальной одежды не сохранилось до настоящего времени), модную отделку нимба пунктиром и пр. Получился лик, перстосложение правой руки вполне византийской традиции, облачение же нового типа.

Тогда же, несомненно, была несколько подновлена роспись левого нефа, как мы говорили выше, и, в частности, к нимбу св. Николая был добавлен ободок и пунктир.

§ 4. Крипта Madonna dei Miracoli под церковью того же названия

(г. Андрия)

Эта крипта августинского аббатства, в 4-5 км от Андрии, почти неизвестная в науке, имеет все признаки бывшего когда-то здесь пещерного храма греческих выходцев. Три нефа: S. Margherita, Madonna dei Miracoli, и третий, вероятно, S. Nicola. Сохранились фрагменты фресок в первом нефе, большое изображение Богоматери с Младенцем в апсиде среднего нефа, считающееся чудотворным, и в третьем нефе сильно попорченное изображение св. Николая «с деяниями» [264].

На правой стене третьего нефа еле заметны остатки штукатурки с изображением св. Николая «с деяниями».

Старец. Короткие прямые волосы седые с напуском на лоб. Короткая округлая борода, спущенные седые усы обрамляют маленькие губы. Прямой большой нос, острые прижатые уши. Большой открытый лоб с глубокими морщинами. Выражение строгое. Нимб желтый с коричневатым (?) ободком и белым пунктиром. Из-под фелони видна нижняя одежда без ворота, типа обычного хитона.

Омофор белый с черными крестами. Перстосложение правой руки греческое, в левой книга. Надписи по сторонам головы: «SANCTVS NICOLAVS».

С правой стороны сохранилось одно клеймо (другое сильно попорчено) с надписью на левой стороне: «FATER FEMINARVM», и вверху: «S NICOLAVS». Старец на одре. Ему в сонном видении является св. Николай (типа описанного). Деталей нельзя разобрать, но общая ситуация и надписи позволяют предположить, что иконописец хотел изобразить в клейме спасение св. Николаем от нищеты одного разорившего богача, который намеревался пожертвовать своими дочерьми. Интересен в этом случае византийский перевод сказания: св. Николай представлен старцем, тогда как уже Джентиле да Фабриано (1370–1428) в том же сюжете изобразил его юношей в обычных одеждах [265].

Данные стилистические позволяют отнести фреску правого нефа крипты к концу XIII века. Однако нужно иметь в виду, что первоначальная роспись была сделана гораздо раньше, о чем можно заключить из особенностей изображения Богоматери в средней апсиде. К указанному же сроку относится, несомненно, возобновление фресок.

Из данного схематического описания изображений св. Николая Мирликийского в некоторых гротах Апулии, которые в массе датируются XII–XIII веком, нетрудно видеть, что художниками в данном случае руководили некоторые сильные традиции, определявшие тип Святителя. Прямые гладкие короткие волосы, округлая борода, прямой нос, острые прижатые уши, облачение восточного типа, греческое перстосложение и, в некоторых случаях, греческие надписи – всё это черты, которых западное искусство XIII–XIV вв. уже не знало. Так, Анджелико (1387–1455) представляет св. Николая, в сцене проводов корабля с зерном, старцем в двойной тиаре и мантии: черты лица ничем не напоминают греческого типа, это, скорее, итальянец [266]. Полное лицо, выражение мягкое, нежное. Короткий нос, круглые уши, выступающие из-под коротких (в скобку) волос, округлая борода, немного вьющаяся, такие же усы. Подобный же тип дан Джентиле да Фабриано в сцене воскрешения сыновей одного крестьянина из бочек [267]. Особенно интересен в этом случай св. Николая на большой иконе Варфоломея Виварини в правом приделе базилики св. Николая в Бари. Эта икона датирована 1476 годом [268]. Здесь св. Николай представлен совершенным старцем: голый череп, кудрявые короткие волосы только на висках, маленький клочок на лбу; кудрявая округлая бородка, такие же усы. Облачение западное. Почти таким же представлен он кистью Ортолано (1467–1527) [269].

Однако нет данных видеть в наших фресках и чисто греческую работу, потому что образцы этой последней только сходны в типе. Как известно, интересную группу изображений этой категории наука имеет в фресках стены левого нефа церкви Maria Antiqua на Римском форуме, которая, согласно указанию «Liber Pontificalis», принято датировать понтификатом Иоанна VII (705–707) [270]; однако, весьма возможно, что при Николае II (857–867) они подверглись некоторой реставрации [271]. В числе святителей по правую сторону Спасителя есть там изображение св. Николая Мирликийского, почти разрушенное временем; однако, можно установить тип. Лицо моложавое 35–40 лет; кругловатая короткая черная борода, короткие уши (прижатые, острые?). Короткие волосы с проседью. Сплошной желтый нимб. Омофор белый с красными крестами. Один его конец спущен на грудь ниже пояса, протянут по спине, передан с левого плеча на правое, здесь спущен на грудь и положен на левое плечо. Из под короткой красной туники видна нижняя одежда длинная. Правой рукой он благословляет по-гречески, в левой у него книга.

Однако нужно сказать, что при всем несомненном византийском характере описанного и вообще всех изображений святителей на стене левого нефа этой церкви, они еще слишком близки к катакомбной живописи позднейшего периода. Помимо моложавости типа св. Николая (черноватые волосы), которую после, в XIV веке, мы встречаем у Лоренцо ди Николо [272], эта близость сказывается в деталях всего «доличного», прически и т. д. [273]

Вполне классичным, для византийского искусства, типом св. Николая Мирликийского, несомненно, является он в мозаиках монастыря св. Луки в Фокиде (Греция), которые датируются XI веком [274]. Эти мозаики тем ценнее, что, по признанию Ш. Диля, они очень близки в стилистическом отношении к миниатюрам Менология Василия (Ватикан) [275]. В этих интереснейших мозаиках св. Николай представлен старцем. Узкое лицо обрамляется прямыми короткими седыми волосами. Большой открытый лоб, прямой тонкий нос, большие глаза, острые уши, немного прижатые, округлая седая борода, спущенные усы. Сосредоточенное, довольно мягкое, выражение на маленьких губах. Белый широкий омофор с черными крестами свободно положен на оба плеча, белая с протенями, черными [276], фелонь. Рукава нижней одежды стянуты поручами. Греческое перстосложение правой руки, левая рука (под фелонью и концом омофора) прижимает книгу. Сама собою ясна близость к этой мозаике апулийских изображений св. Николая. Сходство в типе здесь поразительное: даже такая деталь, как острые уши, передана вполне точно. Таким образом, несомненно, что авторы апулийских фресок в данном отношении руководились греческими традициями, которые, конечно, были особенно близки насельникам апулийских гротов. Но всё то, что выходит за пределы типа, что имеет второстепенное значение, элемент, можно сказать, декоративный, всё это приняло форму, несвойственную чисто греческим образцам. Так, например, омофор. Первоначальная (диптихи) и позже зафиксированная форма его – это широкая лента, свободно лежащая на обоих плечах и спускающаяся концами по груди и спине. Апулийские фрески, как мы видели, забывая, очевидно, идейно-исторический смысл такого положения омофора, превращают самый омофор в своеобразное оплечье, выкроенное из куска материи в форме двух вилок. Конечно, существо, по-видимому, не изменяется от этого, потому что и греческий фасон приближается к такому оплечью. Следовательно, тип удержан, грек не ошибется в признании, так сказать, ранга святого, но художник отступил от исторической правды, сделал шаг к западной манере, которая превратила эту самостоятельную часть епископского облачения в декоративную подробность пенулы. Нет данных предполагать, что в настоящем случае мы имеем дело с неумением живописца: по местам, техника не оставляет желать многого. Ближе к действительности – видеть здесь определенное и методически проводимое освобождение от общей строгости византийских образцов, которое в ту эпоху (XII–XIII вв.) началось, например, тосканцами. Тип оставался прежним, но то, что имело второстепенное значение, подвергалось свободной переработке, некоторым, в начале, несущественным дополнениям и т. д. Догматизм нарушался декорацией. И это именно наблюдается в апулийских фресках. Достаточно сравнить описанные изображения св. Николая с мозаическим образом его в монастыре св. Луки, чтобы видеть, что апулийские иконописцы выдерживали тип, данный византийским искусством; лик, фасон одежды, но к этой основе добавляли элемент декоративный. Не довольствуясь общей пестротой красок, они эту последнюю усиливали ярким точечным орнаментом по рукавам, вороту одежды, вокруг нимба и т. д. В результате получалась некоторая игривость, легкость стиля, живописность, хотя и не высокой ценности. И интересно, что, чем далее от XI века, тем пестрее становится этот орнаментальный элемент, хотя тип вполне отвечал указаниям греческого подлинника [277].

Указанные отступления апулийских изображений св. Николая от чисто византийских образцов вызывают предположение, что в данном случае пред нами – произведения художников, которые еще жили греческими традициями, но создавали несколько своеобразный стиль, который отчасти можно назвать модернизованным византийским. Наличность последнего в апулийских гротах доказывает сильнейшим образом, что первоначальные насельники их от XI века постепенно утрачивали живую связь с своей родиной и принимали местные вкусы, продукты местного искусства. На это указывал еще случайный посетитель апулийских гротов Ф. Ленорман в 1880-х годах [278].

В вопросе о генезисе и отличительных особенностях этого местного апулийского художества XII сл. вв., заменившего работу чисто греческих иконописцев, наука еще не произнесла своего окончательного приговора за недостатком данных. Не предрешая пока этого приговора, считаем небезынтересным попутно остановиться на миниатюре кодекса Эксультет, хранящегося в архиве собора Бари, с изображением св. Николая Мирликийского. Этот кодекс датируется XI веком и особенный интерес имеет для настоящей темы в том отношении, что, несмотря на происхождение от руки каллиграфа бенедиктинского аббатства, основанного в Бари в 978 году, его миниатюры говорят о византийских оригиналах [279].

Медальон с изображением св. Николая Мирликийского сделан на боковой кайме пятого листа. Большой открытый лоб, короткие, с проседью, волосы, черные большие глаза, острые прижатые уши, округленная седая борода, спущенные на тонкие губы усы. Выражение строгое. Фелонь красная, омофор белый с зелеными крестами. С правой стороны греческая надпись.

Рисунок жесткий, неправильный (непропорциональность отдельных частей), схематический (не прорисованы уши, волоса). С одной стороны, в этом изображении есть прямое отступление от греческого прототипа – отсутствие нимба; с другой, оно очень близко по манере, например, к мозаическому изображению св. Николая в Киево-Софийском соборе, которое принято датировать XI веком. Правда, рисунок последнего лучше, выражение несколько иное, но в остальном оба изображения почти совпадают. Та же форма бороды, усов, носа, ушей [280]. Так, в миниатюре бенедиктинского Эксультета, написанного в области, которая некогда была особенно густо населена греческими выходцами, так же, как и в описанных выше фресках, определенно сказывается отступление от греческого оригинала. И, однако, латинское искусство (Exultet) в своих произведениях, имевших церковное назначение, еще удерживало византийский тип. Отсюда, само собой ясно, что те художники, которые или переписывали старые фрески в апулийских гротах, или писали вновь в XII–XIII вв., уже могли быть знакомы с прямым отступлением от греческого оригинала в произведениях бенедиктинских мастеров аббатства в Бари. Пока еще нет данных, вполне точных, говорить о влиянии последних на фрески гротов, но предполагать его возможно. По крайней мере, несомненно, что отсюда пошла манера писать омофор в упрощенном виде, который мы констатировали в апулийских фресках: ни на одном плече св. Николая из Эксультета не видно конца омофора, который должен быть переброшен на грудь, как это есть в мозаике св. Луки. Следовательно, здесь омофор в форме двух вилок (т. е. латинская манера).

Примечания

1. Название Апулия появляется позже, к XII в.; до этого времени Адриатическое и Ионическое побережье носило название Калабрии, как и смежная с Сицилией область. – Прим. авт.

2. Diehl Ch. Etudes sur l’administration Byzantine dans l’exarchat de Ravenne (568–751). Paris, 1888. P. 242 и далее.

3. Там же.

4. Папы Григория II Epistolae; см. Migne. Patrol. curs. compl. ser. lat. T. LXXXIX. P. 521.

5. Подробн. см. Lenormant F. La grande Grece. Paysages et histoire. T. II. Paris, 1881. P 381 и далее; Diehl С. Op. cit. P. 243–246; Hergentrеter. Handbuch der allgemeinen Kirchengeschichte. B. II, Frb. Brsg, 1904. S. 19.

6. См. Anastasii Bibliotec. Historia de vitis roman. pontif. в Migne. Patrol., lat. Т. CXXVIII. Col. 948 (171).

7. Diehl С. Op. cit. P. 252.

8. Там же.

9. См. интересное, хотя и не везде оригинальное, исследование этой ассимиляции: Guldencrone D. L’Italie Byzantine. Etude sur le haut mayen age (400–1050). Paris, 1914. P. 83 и далее, 92 и далее, 107.

10. Diehl С. Op. cit. P. 257 и далее.

11. См. Anastasii Bibl. Histor. de vit. в: Migne. Т. CXXVIII. Col. 722, 875, 891, 929.

12. Лев II «graeca latinaque lingua eruditus» – в: Anastas. Bibl. Ib. Col. 847 (147).

13. Сергий (687–701) – «constituit… ac sancti Simeonis, quod Hypapantem graeci appellant, litania exeat». Anastas. Bibl. Col. 898 (164).

14. Anastasii Bibl. Histor. Col. 930 (167).

15. Anastasii Bibl. Op. cit. Col. 798.

16. Diehl С. Op. cit. P. 245 и далее.

17. См. Старицкий И. В. Византийские епархии в Южной Италии // Труды Киевской Духовной Академии, янв. 1907. С. 17 и далее.

18. Там же. С. 21.

19. Там же. С. 22.

20. Там же. С. 24.

21. Diehl С. Op. cit. P. 253.

22. Там же. P. 253.

23. Anastas. Bibl. Col. 1197 (454).

24. Bullettino di archeologia cristiana. 1869. P. 89.

25. См. Marucchi O. Basiliques et eglises de Rome. 2-e ed. Paris, 1909. P. 176.

26. О фресках см. De Waal A. Roma sacra. Wien, 1905. S. 661.

27. Быть может, Варлаам, подвижник Антиохийский? См. Kalendarium manuale utriusque ecclesiae orientalis et occidentalis, ed. Nilles, II. Peniponte, 1897. P. 615.

28. Marucchi О. Op. cit. P. 248, 262.

29. Lugano P. S. Maria olim Antiqua nunc Nova al foro Romano. 1900. P. 73.

30. Там же. P. 19 и далее.

31. Anastas. Bibliot. … Col. 929 (167).

32. См. Marucchi Н. La chiesa di S. Maria Antiqua nel foro Romano в: Nuovo Bullettino di archeologia cristiana. 1900. P. 303 и далее.

33. Там же. P. 299.

34. См. Marucchi О. Basiliques et eglises… P. 262; De Waal A. Op. cit. S. 662.

35. Anastas. Bibliot. Col. 798 (139).

36. Diehl С. Op. cit. P. 255.

37. Там же. P. 256.

38. Anastas. Bibl. Col. 798 (139).

39. Diehl С. Op. cit. P. 256.

40. Schlumberger G. Un empereur byzantin au X siecle. Nic?phore Phocas. Paris, 1890. P. 674.

41. Lancia di Brolo. Storia della chiesa in Sicilia. Palermo, 1884. Т. II. P. 262; Anastas. Bibl. Op. cit. Col. 976 (179).

42. Epist. IX, 12.

43. Anastas. Bibl. Col. 847 (148). Памятью этого в Риме, несомненно, является поныне отправление богослужения 6 января по греческому обряду в церкви S. Atanasio. Как известно, в этот день католики празднуют поклонение волхвов; в церкви Propaganda fide служатся литургии по нескольким восточным уставам, в церкви SS. Sergio e Baccho (Madonna del Pascolo) по греческому обряду, с освящением воды, в церкви S. Andrea della Valle в течение дня служится несколько месс по различным обрядам (также – восточным) и произносятся проповеди на различных языках. Интересно было слушать мессу на славянском языке! По католическому преданию, волхвы Гаспар, Мельхиор и Валтасар были крещены св. ап. Фомой и умерли мучениками; их мощи, открытые св. царицей Еленой, хранятся в Кёльнском соборе («Diario Romano», 6 gen.).

44. Anastas. Bibl. Col. 895 (162).

45. Anastas. Bibl. Col. 898 (164).

46. Paul. Diac. Histor., lib. XVI в Monum. Germ. Histor. Scriptor. Rerum Langobard. et Italicar. saec. VI–IX, Hann. 1878.

47. Diehl С. Op. cit. P. 261–266.

48. Guldencrone D. Op. cit. Paris, 1914. P. 163; Lenormant F. Op. cit. T. II. Paris, 1881. P. 386 и далее.

49. См. Терновский. Греко-восточная Церковь в период вселенских соборов. Киев, 1883. С. 438.

50. Diehl С. Op. cit. P. 380–400.

51. Anastasii Bibliot. Historia de vitis roman. Pontific. в: Migne. Patrol. curs. c. ser. lat. T. CXXVIII, col. 948 (171).

52. См. Ioannis Malalae Chronographiae lib. XVI (407) в: Migne. Patrol. rom. G. T. XCVII, col. 602.

53. Anast. Bibl. Coll. 979–982.

54. Guldencrone D. Op. cit. P. 162, 164.

55. Anastas. Bibl. Col. 983 (188).

56. Anast. Bibl. Col. 1026 (192).

57. Diehl С. Op. cit. P. 411; Guldencrone D. Op. cit. P. 167.

58. Guldencrone D. Op. cit. P. 166-168.

59. Diehl С. Op. cit. P. 413–417.

60. Guldencrone C. Op. cit. P. 166. О бегстве из Византии вообще см. S. Nicaephori Patriarchae Breviarium historicum derebus gestis post imper Mauricii. Migne. P. Graeca. T. C, col. 971 (70).

61. Vita sancti Stephani Junioris, monachi et martyris. Migne. P. Gr. T. C, col. 1089, В.

62. Терновский. Ук. соч. С. 440.

63. Vita S. Stephani. Col. 1111, A.

64. Там же. A, B, C.

65. Там же. Col. 1166, B и далее.

66. Там же. Col. 1138, C. См. также S. Nicaephori Patriarchae Antirreticus III adver. Constant. Copron. Migne. P. Gr, t. C. Col. 523 A.

67. В 832 г. все монахи константинопольского монастыря св. Авраама были высланы в Понт Евксинский и там замучены: «urbe etiam in exilium relegate sunt. Qui cum ad fanum Ioannis Baptistae, quod Terribile cognomento dicitur, fragellorum plagis prorsus confecti, ib Coelium coetum adierunt». Acta Sanctorum quotquot toto orbe coluntur, vel a catholicis scriptoribus celebrantur ex latinis et graecis, aliarumque gentium antiques monumentis collecta, digesta, illustrate a Ioanne Stiltingo, Const. Suyskeno, Ioanne Periero, Ioanne Cleo. Jul. Т. 11 col. 629.

68. Vita S. Stephani. Col. 1159, C и далее.

69. Там же. Col. 1166, A, B.

70. Там же. D.

71. См. интересный и достаточно новый очерк «Les moines et les empereurs iconoclastes» в: L’Abbe Marin. Les moines de Constantinople depuis la foundation de la ville jousqu’a la mort de Photius (330–898). Paris, 1897. P. 311–369.

72. Vita S. Stephani. Col. 1118, C, D.

73. Там же. Col. 1119, B.

74. Старицкий И. В. С. 34.

75. Там же. С. 35 и далее.

76. О волнениях, вызванных иконоборчеством, в Таранте, см.: Lenormant F. Op. cit. T. 1. P. 67. Paris, 1881.

77. Там же. T. II. P. 387.

78. Anast. Bibl. Col. 1027 (197): «construxitque monasterium erga eumdem titulum sanctorum martyrum Stephani, Laurentii atque Chrisogoni, constituens ibidem abbaten et monachorum congregationen» etc. Принадлежность этого монастыря с понтификата Григория III признает и O. Marucchi (op. cit. P. 455); см. Он же. L’antica basilica di s. Crisogono in Trastevere // Nuovо Bullet. di archeol. crist. 1911, 1. P. 7. Р. 17. Однако уже в XI в. церковь св. Хрисогона была расписана сценами из жизни св. Бенедикта, что, вероятно, указывает на переход к тому времени монастыря в заведывание латинских монахов; см. Nuovo Bullet. 1914. P. 131.

79. Anast. Bibl. Col. 1138 (260): «hic sanctissimus praesul in sua propria domo monasterium a fundamentis in honore sancti Stephani… aedificans… corpora magna cum veneratione condidit… In eodem… monasterio plurima contulit praedia et possessions ac loca urbana vel rustica, superflue atque abundanter ditans auro et argento aliisque rerum speciebus et omnibus utilitatibus, ubi et monachorum congregationem construens, Graecae modulationis psalmodiae coenobium esse decrevit». См. к этому «notae variorum» Binii et Labbei – ib. col. 1141 и «notae chronolog». Bencini – ib. coll. 1147 и 1148, где ученые комментаторы Анастасия Библиотекаря говорят о бегстве монахов из Византии при Копрониме и приеме их в Риме. Интересно, что самое бегство ставится в зависимость от санкции св. Стефана Нового.

80. Anast. Bibl. Col. 1191 (341): «Diaconiam varo sanctae Dei Genitricis semterque virginis Mariae Scholae Graecae, quae appellatur Cosmedin, dudum brevem in aediticiis existentem sub ruinis positam restauravit», etc. В ранних документах эта церковь называется «Ecclesia graecorum», по кварталу, населенному греками. См. Marucchi O. Op. cit. P. 272.

81. Anast. B. Coll. 1226 (391); 1231 (401).

82. Ibid. Coll. 1351 (568–569); 1336 (592).

83. Anast. Bibl. Coll. 1261–1262 (434): «construxit… a fundamentis coenobium, quod et nominee Sanctae Praxedis virginis titulavit. Jn qua et Sanctam graecorum congregationem aggregans, quae die noctuque graecae modulationis psalmodiae laudes omnipotenti adeo, sanctisque illius ibidem quiescentibus, sedulo persolveret, introduxit. Siquidem in eodem venerabili monasterio plurima conferens praedia, et possessionem, loca urbana vel rustica, superflue atque abundanter ditavit. Quinimo et in eadem ecclesia fecit oratorium beati Zenonis Christi martyris, ubi et sacratissimum ejus corpus ponens musivo ampliantur ornavit». До настоящего времени мозаики апсиды церкви и оратория сохраняются в почти неповрежденном виде.

84. Anast. Bibl. Coll. 1287 (473); 1307–1308 (502).

85. См. Lenormant F. Op. cit. T. II. P. 391: «les magistrates imperiaux, dans l’Italie meridionale, eurent pour instructions… de laisser libre entiere aux orthodoxes de ne pas inquiter les fugitives, et de leur faire trouver dans ces provinces un asile paisible». К сожалению, французский археолог не указывает оснований своего вывода.

86. Старицкий И. В. С. 20 и далее.

87. Там же. С. 37–38.

88. Там же. С. 35. Дело доходило до того, что население открыто восставало против своих правителей, которые хотели быть иконоборцами и жестоко расправлялось с ними. См. Lenormant F. Op. cit. T. II. Р. 389.

89. Интересно в этом случае обращение в 824 г. византого императора Михаила II к Людовику Благочестивому с предложением изгнать из Рима византийских беженцев. Очевидно, он опасался сильной агитации противников иконоборчества, результатом которой могло возникнуть тяготение к западной Церкви в самой Византии. Текст обращения помещен в: Mansi. Sacrorum conciliorum nova et ampiissima collection. Т. XIV, Venetiis, MDCCLIXIX, coll. 417–422.

90. Lenormant F. Op. cit. T. II. Р. 389 и далее.

91. Там же. P. 387.

92. Эта икона небольшая – приблизительно 5?7 вершков: от времени так сильно почернела, что нет возможности рассмотреть ее стилистические особенности.

93. Cabrol F. Benedictins в Dictionnaire d’arch?ologie et de liturgy. Facs. XIV, col. 668.

94. Gay. L’Italie meridionale et l’empire byzantine depuis l’avenement de Basile 1-er jousqu’a la prise de Bari par les Normands (867–1071). Paris, 1904. P. 254.

95. Подробнее об этом будет речь в специальном издании (намерение Н. Д. Протасова издать результаты своих экспедиций по южной Италии не осуществилось – прим. ред.).

96. См. Протасов Н. Д. Письма из Апулии // Богословский Вестник. 1914, IX, 30.

97. См. Соколов И. Состояние монашества в византийской Церкви с половины IX в. до начала XIII в. (842–1204). Казань, 1894. С. 57.

98. Там же. С. 56 прим.

99. См. Lancia di Brolo. Op. сit. V. II. P. 365.

100. Acta Sanctorum. Aug. T. III, coll. 489–491.

101. Там же. Coll. 492–493.

102. Подробнее см. Gay. Op. cit. P. 111 и далее.

103. Acta Sanctorum. Op. cit. coll. 493–495.

104. Там же, col. 497.

105. Anast. Bibl. Col. 1402 (648).

106. Acta Sanctorum. Sept. T. III, coll. 863, 865.

107. Там же. Col. 850.

108. Там же. Coll. 500, 505, 506.

109. Там же, sept. T. III. Col. 827.

110. Открыты аббатами Коцца и Луци в Ватиканской библиотеке среди манускриптов из многих греческих монастырей, теперь совершенно разрушенных, и изданы в 1892 г. Эти греческие жития для настоящего вопроса имеют кардинальное значение; см. Batiffol P. Vier Bibliotheken von alten basilicanischen Klostern in Unteritalien // Romisch Quartalschr. 1889, 3. S. 31 и далее.

111. Gay, cit. ouvr. P. 262 sv.

112. Cozza, Luzi // Studi e documenti di storia e diritto. Anno XIII, fasc. 4. Roma, 1892. P. 378 и далее.

113. Там же. P. 383 и далее.

114. Там же. P. 384.

115. См. Gay, cit. ouvr. P. 263 sv. и pl. 2-e в конце книги; Fr. Lenormant, кажется, неосновательно считал эту местность около Palmi – ср. его La gr. – Gr…, I. P. 349.

116. Gay, cit. ouvr. P. 214.

117. Там же.

118. См. Guldencrone D. Op. cit. cit. P. 395–417; Gay J. Op. cit. p. 304 и далее.

119. Actа Sanctorum. Oct. T. VI, coll. 340–341.

120. Э. Берто открыл в этой местности гроты с византийсками фресками, которые, по его предположению, можно датировать XI в.; см. Bertaux E. L’art dans l’Italie meridionale. T. I. Paris, 1904. P. 122.

121. Acta Sanctorum. Mart. T. II, coll. 21–32.

122. См. напр. Schlumberger G. L’epopee byzantine e la fin du dizieme siecle. T. I, Paris, 1896. P. 456-462; Gay, p. 269.

123. См. Gay J. P. 213 и далее; Lenormant F. Op. cit. T. I. P. 351 и далее.

124. Acta Sanctorum. Sept. VII, coll. 279–282.

125. Там же. col. 283.

126. Acta Sanctorum. Sept. T. VII, col. 302.

127. Gay J. P. 49.

128. Lenormant F. Op. cit. T. I. P. 342.

129. См. Боголюбский Н. Ислам, его происхождение и сущность по сравнению с христианством. Самара, 1885. С. 237, 243–250.

130. Gay J. Р. 49–58.

131. Там же. P. 58 sv.

132. Там же. P. 66–76.

133. Там же. Р. 89–98.

134. Там же. P. 109–131.

135. Там же. Р. 132–162.

136. Там же. P. 167–183.

137. Там же. P 201 sv.

138. Там же. P 206–208.

139. Там же. P. 212–218; Lenormant F. T. I. P. 351 и далее.

140. Schlumberger G. Op. cit. T. I. P. 459 и далее; Gay. Op. cit. P. 324 и далее; Lenormant F., Op. cit. T. I. P. 355 и далее.

141. Gay. Op. cit. P. 337 и далее.

142. Соколов И. Ук. соч. С. 118.

143. Gay. Op. cit. P. 308.

144. Там же. P. 310–315.

145. Там же; Schlumberger G. L’empereur bizantine… T. I. P. 185–203.

146. Там же. P. 515 и далее.

147. Gay. Op. cit. P. 321–342; подробное изложение событий этой эпохи см. Guldencrone D. Op. cit. P. 392–438.

148. См., напр., грамоту катапана Италии епископу г. Трани, изданную на греческом и латинском языке. G. Beltrani. в его Documenti longobardie greci per la storia dell’Italia meridionale. Roma, 1877. P. 9 и далее.

149. Gay. Op. сit. P. 343–349.

150. Старицкий И. В. Ук. соч. С. 41–50.

151. Gay. Op. cit. P. 350.

152. См. Vita s. Nili abbatis в Acta Sanctorum. Sept. T. VII. Coll. 302–306.

153. Liudprandi. Relatio de legatione Constantinopolitana. 62 – erfp.; см. Gay J. Op. cit. P. 351

154. Там же.

155. Ughelli. Italia sacra. 2-e edit. Venezia, 1717–1722. T. VIII. P. 50.

156. Там же. Р. 52.

157. Там же. Р. 57.

158. Там же. Р. 64.

159. Gay. Op. cit. P. 359.

160. См. Beltrani G. Docum. long. e gr. cit. op. докум. VI.

161. Beltrani G. Op. cit. P. XXIV.

162. Gay. Op. cit. P. 361.

163. Beltrani G. Op. cit., документ № XI (р. 11).

164. Там же. P. XXV.

165. Gay. Op. cit. P. 362.

166. Барийская хроника под 1035 г.; см. Gay J. Op. cit. Р. 326

167. Vita S. Nili abbatis // Acta Sanctorum. Sept. T. VII, coll. 302; см. Leunis Marsicani – Chronica mon. Casinensis, lid. II, 93 (Monumenta Germaniae historica. Scriptorum. T. VII, Hannover, 1846. P. 640).

168. Vita… , coll. 307–309.

169. Об обстоятельствах, приведших к крушению «миссии» Маниака, назначенного катапаном Италии от императора Михаила V, см. Gay. Op. cit. P. 455, 460–464; Schlumberger G. L’epopеe Byzantine. T. III. Paris, 1905. P. 349 и далее; Скабаланович Н. Византийское государство и церковь в XI в. СПб., 1884. С. 214 и далее; Chalandon F. Histoire de la dominat normande en Italie et en Sicilie. 1. Paris, 1907. P. 121 и далее.

170. См. Acta et Scriota, quae de controversies ecclesiae graecae et latinae saeculo undecimo composite extant. Leipzig, 1861. P. 177; Chalandon F. Op. cit. P. 156 и далее.

171. «Ut enim fertur, omnes latinorum basilicas penes vos clausistis, monachis monasteria et abbatibus tulistis, donec vestries viverent instituit Siquidem cum intra et extra Romam plurima graecorum reperiantur monasteria sive ecclesiae, nullum eorum adhuc perturbatur vel prohibetur a paterna traditione, sive sua consuetudine». S. Leonis IX papae Epistola et decreta pontificia, XXIX у Migne, Patr. lat., t. CXLIII, coll. 764; ср. Will, Acta et scripta. P. 89, 164.

172. См. Leonis Chronica mon. Casinens. lib. 11, 12, 14 // Monum. Germ. hist. Script. T. VII, Hannover, 1864, coll. 636–638.

173. Leonis Chronica. Oр. col. 688 (88).

174. Там же, col. 690.

175. Там же, coll. 691–692.

176. Там же, col. 692.

177. См. Gay. Op. cit. P. 551–516.

178. «…nostra auctoritate confirmamus tam in finibus Beneventanorum. Apulorum et Calabrorum, quam etiam in finibus Marsorum» – Nicolai II Papae Epistola et diplomata, III, – Migne, Patrol. lat. t. CXLIII, col. 1306; ср. «quo insuper ad cardinalatus dignitatem [Дезидерий] et honorificentiam patris sanctissimi Benedicti, per totam Campaniam et Principatum, Apuliam quoque atque Calabriam, ab ipso fluvio Piscaria sicut influit in mare vicem suam idem apostolicus illi concessit» – Leonis Chronica, lib. III, 12, ор. cit. P. 705.

179. Leonis Chronica, III, 15 (ор. cit., р. 706, особ. прим. 95); см. Chalandon F. Op. cit. T. I. Paris, 1907. P. 110; Gay J. Op. cit. P. 518.

180. Leonis Chronica, III, 13 (p. 705); Jaffe. Regesta Pontificum Romanorum, Berolini, MDCCCLI, 386.

181. Petri Dam. Vita Romualdi Migne, lat. T. CXLV, col. 538; Ughelli Italia sacra, Op. cit. T. VII, col. 823.

182. Gay. Op. cit. P. 517.

183. Leonis Chronica, III, 15 (р. 706).

184. Gay. Op. cit. P. 518.

185. Там же. P. 520–526, 533; Chalandon F. Op. cit. P. 173–184.

186. Gay. Op. cit. P. 535–538; Chalandon F. Op. cit. P. 186–190.

187. Beltrani G. Documenti longobardi e greci. Roma, 1877. P. 27 (doc. XVIII).

188. Там же, doc. XIX, p. 29: «…regnante domino Rubberto invicti imo duce Italiae, Calabriae, Siciliae» (орфография документа несколько изменена). Гей стремится несколько затушевать успехи норманнов в Южной Италии, указывая на то, что Роберт владел там «небольшим числом городов» (Op. cit., р. 543). Однако нужно иметь в виду, что главные пункты, опорные для Византии, как Бари, Бриндизи, Отранто и др., были взяты норманнами. Понятно, что прочие пункты, хотя они и продолжали заявлять о своей покорности византийскому василевсу, и в них находились византийские чиновники, не имели почти никакого значения в смысле базы для существования византийских фем: их покорение было вопросом времени.

189. Gay J. Op. cit. P. 547–548.

190. Iaffe. Regesta pontif. rom., cit. op., 394. См. Alexandri II papae Epistola // Migne Patr. lat. CXLVI, col. 1335.

191. «…litteris invitatoriis… ad universos episcopos Campaniae, Principatus, Apuliae atque Calabriae datis». См. Leonis Chronica, III, 29 (op. cit, p. 719).

192. Leonis Chronica, III, 29 (op. cit, p. 720); см. Rerum italicarum scriptores V, 76.

193. Напр., приложенную к цитованной книге Гейя.

194. Скабаланович Н. Ук. соч. С. 404.

195. Там же. С. 411, 413.

196. Iaffe. Regesta pontificum romanorum ab condita ecclesia ad annum post christum natum MCXCVIII. Berolini, 1851. P. 434.

197. Gay J. Notes sur la conservation du rite grec dans la Calabre et dans la terre d’Otrante au XIV siеcle; lestes de monasteres basiliens (d’aprеs les archives du Vatican) // Byzant. Zeitschr. 1895, B. IV, s. 59–66.

198. Chalandon F. Op. cit. T. II. P. 585.

199. Iaffe. Regesta. P. 501 (№ 4660); ep. Petri Chronica mon. Casinens. 36 // Monum. Germ. hist. Scriptor. T. VII. Hannover, 1846. P. 779.

200. Marucchi H. Op. cit. Paris, 1909. P. 506.

201. Iaffe. Regesta. P. 459 (№ 4116).

202. Там же. P. 553; «monasterii S. Blasii protectionem suscipit bonaque et privilegia confirmat, improsito monachis aurei unius annuio».

203. Jnnocentius II «monasterio S. Blasii in nigra silva coenobium Ochsenhusense asserit» // Iaffe. Regesta. P. 581 (№ 5610).

204. Там же. P. 589 (№№ 5753 и 5753).

205. «Monachis S. Blasii in nigra silva permittit, ut quibusda diebus festis cantent», «Gloria in excelsis Deo et Seguentiam» // Iaffe. Regesta. P. 907 (№ 10640). Характерна пометка на соответствующем документе папы: «licet singulis diebus». Очевидно, латинский культ вводился здесь постепенно.

206. См. Vita S. Nili abbatis // Acta Sanctorum. Sept. Tom. VII, coll. 317; Vita S. Bartholomaei Junioris // Migne. Patrol. gr. T. CXXVII, coll. 480-481.

207. Vita S. Bartholomaei Junioris // Migne. Patrol. gr. t. CXXVII, col. 484.

208. Batiffol P. Ungedruckte Papst- und Keiserurkunden aus basilianischen Archiven в Romisch. Quart. 1888, B. 2. S. 40.

209. Там же. S. 41–44.

210. См. Соколов И. Ук. соч. С. 176–178.

211. Там же. С. 179.

212. Интересны территориальные границы данного пространства: «in mare est ab oriente, ab occidente in apertos campos usque ad Randarii colles, a meridie in Aetnam, a septentrione in Silvam Placensem». См. Acta Sanctorum. Aug. Tom. II, col. 174. Вручение имущественных прав Хремесу было сделано Рожером в таких словах: «Te Pater… ac monasterium tuum silva agrisque, quae vides, dono, unde vitam tolerant, qui hunc in locum se receperint, tuaeque institutum vitae consectari voluerint» (там же).

213. Соколов И. Ук. соч. С. 191 и далее; Chalandon F. Op. cit. P. 386 и далее. Этот монастырь Спасителя в Мессине не был подчинен непосредственно римской курии, так как от 13 апреля 1196 г. пишется документ, в котором архиепископу мессинскому Берарду поручается надзор за греческими и латинскими монастырями его епархии. Следовательно, Берарду были подчинены и греческие монастыри, приписанные к монастырю Спасителя на территории Сицилии и части Калабрии. На этот документ ссылка в: Iaffe. Regesta pontif. roman. cit. ap. P. 904 (10586).

214. Chalandon F. Op. cit. P. 584 sv.

215. См. Diehl Ch. Le monast?re de s. Nicola Casolepr?s d’Otrante d’apres un manuscript inedit // Melanges d’archeologie et d’histoire, 1886, Avpil. P. 178, 180, 182, 186.

216. Chalandon F. Op. cit. P. 588.

217. Там же. P. 588.

218. Diehl С. Op. cit. P. 174, n. I.

219. Соколов И. Ук. соч. С. 193.

220. Там же. С. 194; Chalandon F. Op. cit. P. 588.

221. Diehl Ch. L’art byzantin dans l’Italie meridionale. Paris, 1894. P. 17, 34.

222. См. Протасов Н. Д. Изображение св. Николая Мирликийского в пещерных храмах Апулии // Светильник. 1915, № 2. С. 18 и далее; там же см. общие замечания о фресках пещерных храмов.

223. Там же. C. 17.

224. Chalandon F. Op. cit. P. 584.

225. Vita S. Philarete monachi in Calabria ulteriere // Acta Sancorum. April. T. I. P. 604–605.

226. Там же. P. 607–608.

227. Там же. P. 609–611.

228. Там же. P. 612–613.

229. Там же. P. 613 sq.

230. Diehl С. Le monast?re de s. Nicola di Casole pr?s d’Otrante // Melanges d’archeologie et d’histoire, 1886. T. III–IV. P. 174.

231. Там же. P. 176–177.

232. Там же. P. 181.

233. Там же. P. 184–185.

234. Там же. P. 185.

235. Там же. P. 187–188.

236. Соколов И. Ук. соч. С. 522–523.

237. Lenormant F. Notes arch?ologiques sur la terre d’Otrante // Gazette arch?ologique, 1881–1882. P. 122 и далее; Он же. La grande Gr?ce… T. II. P. 386-392.

238. Он же. Peintures byzantines de de l’Italie meridionale // Bulletin de correspond hellenique. T. II (1883), р. 264–281, T. IX (1885), р. 207–219, T. XII (1888), р. 441–459.

239. Издан в: Bibliotеque intern. de l’art. Paris, 1824.

240. У имения Gianuzzo около станции S. Vito dei Normanni (обл. Бриндизи).

241. Diehl Ch. L’art byzantin… P. 57.

242. Bertaux E. L’art dans l’Italie meridionale. T. I. De la fin de l’empire romaine е la conquste de Charles d’Anjou. Paris, 1904.

243. У Паладжанелло в обл. Таранто.

244. Bertaux E. L’art… P. 147.

245. Под церковью s. Trinitа в Бриндизи.

246. Bertaux E. L’art… P. 150.

247. Lenormant F. Notes archеologiques… P. 123.

248. Bertaux E. L’art… P. 32, 34.

249. В таком виде читал ее в восьмидесятых годах прошлого столетия и Ш. Диль: cм. Peintures byzantines // Bullet. de corresp. hell. XII (1888). P. 138.

250. Diehl Ch. Peintures byzantines // Bull. de corresp. hell. VIII (1884). P. 266. Это мнение, однако, не всегда оказывается верным, как видно ниже.

251. У Iaffe находим выдержку из этой даты: «clero et ordini, nobilibus et plebi Trani constistentibus scribit, se “nuper” in synodali concilio Bisantio eorum archiepiscopo permisisse, ut Nicolaum Peregrinum in sanctorum numero referret»; см. Iaffe. Regesta pontitic. romanor. Berolini, 1851. P. 470 (4251). Подобным образом толкует буллу папы и Э. Берто (L’art…, р. 372 и далее).

252. Marin, abbe. Les moines de Constantinopole depuis la foundation de la villejousqu’a la mort de Photius (330–898). Paris, 1897. P. 448, 505; см. также Kalendarium manuale utriusque occlesiae orientalis et occidentalis. Oeniponte, 1896. T. I. P. 347, 406. Т. II, 1897. P. 681, 700, 711.

253. Там же. Т. I. Р. 347.

254. Camassa P. Guida di Brindisi. Brindisi, 1910. P. 44.

255. 1197 г. См. Там же.

256. Tarantini G. Di alc une cripte nell’argo di Brindisi, Napoli, 1878. P. 9–21; Diehl Ch. Peintures byzantines // Bullet. de corr. hell. XII (1888). P. 451–459; Bertaux Е. L’art… P. 139–141, 143, 146, 149, 255. У Диля и Берто есть репродукции некоторых фресок из этого грота: «Благовещение», «Пантократор», «Свв. Димитрий, Георгий и Николай Мирликийский», «Рождество Христово».

257. Diehl Ch. Peintures… P. 458.

258. См. Kraus Fr. X. Geschichte des christl. kunst. II. I. Frb. Brsg, 1897. S. 448, Ab. 299.

259. Расположено в 29 км к сев.-зап. от Таранто, в 3 км к юго-востоку от станции Паладжанелло.

260. См. Bertaux Е. L’art… Р. 146-147. Здесь уместно заметить, что Берто дает в указанном месте совершенно неправильную зарисовку Деисиса: ни выражения лиц, ни положение рук не соответствуют оригиналу. Нам удалось сделать фотографический снимок с этой фрески, и он будет издан в своем месте (издание Н. Д. Протасова не состоялось – прим. ред.).

261. Б. м., «Sarulo»-«Sarbel» сирийского календаря: память этого епископа антиохийского, замученного при Траяне, 14 октября.

262. См. Хвощинский В. Тосканские художники. Примитивы. СПб., 1912. С. 32, фиг. 3.

263. Там же. Фиг. 4.

264. Приношу здесь свою благодарность настоятелю аббатства падре Мариано Фериелло, который раскрыл апсиду среднего нефа, освободил ее от множества вотивных вещей и позволил сфотографировать чудотворный образ Богоматери и фрагменты интересного изображения св. Николая.

265. Ватиканская Пинакотека.

266. Там же.

267. Там же.

268. «Factum venetiis per Bartholomeum Vivarinum de Muriano pinxit. 1476».

269. Пинакотека Капитолийского музея.

270. «Basilicam… sanctae dei genetricis, quae(i) anticua vocatur, picture decoravit» Iohannes VII. – Monumenta Germaniae historica. Gestorum pontiticum romanorum vol. I. Libri pontificalis pars prior. Berolini,1898. P. 219.

271. De Waal A. Roma sacra… S. 662 и далее. Ср. интересную заметку Marucchi O. La chiesa di S. Maria Antiqua…, особенно стр. 294-298.

272. Ватиканская Пинакотека (Лоренцо ди Николо представляет Cв. Николая в тот момент, когда он задерживает меч палача).

273. См. например, форму фелони и омофора св. Сильвестра (Maria Antiqua) с «доличным» святителей из крипты S. Cornelio в катакомбах св. Каллиста (Рим). Здесь наблюдается полное тожество. См. также подвернутые волосы этих святителей и фрески мучеников в люминарие крипты S. Cecilia, там же, с такими же прическами святителей на стене левого нефа церкви S. Maria Antiqua. Очевидно, авторы фресок в обоих случаях руководились одними образцами.

274. Diehl Ch. Etudes Byzantines… P. 380; Schultz R. W., Barnslay S. The monastery of Saint Luke of Stiris, in Phocis, and the dependent monastery of S. Nicolas in the fields, near Ckripou // Baeotia. London, 1901. P. 3.

275. Ch Diehl Ch. Op. cit. P. 390 t.

276. Schultz R. W., Barnslay S. Op. cit. P. 60.

277. Didron M. Manuel d’iconographie chretienne graecque et latine. Paris, 1845. P. 316.

278. См. его отчет по командировке в южную Италию: Lenormant F. Notes archеologiques… P. 124 и далее. Ср. подобное же замечание в: Bertaux Е. L’art … P. 151 и далее.

279. Впервые Эксультет собора Бари был издан при «Codice diplomatico barese» профессором Nitti E. di Vito в томе «Le pergamene del Duomo di Bari (952–1264)» (Appendice). Приношу здесь благодарность о. Nitti E. di Vito за содействие при обследовании, минувшим летом, этого кодекса. Общие замечания о его миниатюрах см. Bertaux Е. L’art … P. 220 и далее. О подобных Эксультетах см. Kraus Fr. X. Op. cit. T. II. S. 59 и далее.

280. Рисунок см. Schlumberger G. Op. cit. Т. I. P. 57. Интересно, что форма крестов на омофоре из Эксультета тожественна с формой на мозаике св. Григория Чудотворца в том же Киево-Софийcком соборе. См. рис.: Schlumberger G. Op. cit. P. 537.

Греческое монашество в Южной Италии и его церковное искусство

Подготовка электронного текста: М.Г. Талалай

Содержание

1. Греческое влияние в Италии

2. Греческие монахи и греческий культ в Италии

3. Эмиграция греческих монахов в Южную Италию в иконоборческую эпоху

4. Невзгоды греческих монахов в Южной Италии в IX и следующих веках

5. Политические обстоятельства, вызвавшие в южно-итальянских провинциях Византии латинское влияние

6. Церковно-политическое положение Южной Италии в норманнскую эпоху

7. Греческие монастыри в Италии в норманнскую эпоху

8. Внутреннее состояние южно-итальянских греческих монастырей в норманнскую эпоху

Приложение

Изображение св. Николая Мирликийского по фрескам некоторых пещер Апулии, принадлежавших греческим монахам

§ 1. Крипта S. Lucia

§ 2. Грот S. Biagio

§ 3. Пещерный храм S. Nicola

§ 4. Крипта Madonna dei Miracoli

Продолжение. Часть 2

5. Политические обстоятельства, вызвавшие в южно-итальянских провинциях Византии латинское влияние

С конца X века начинается в истории южно-итальянского греческого монашества фаза, по-видимому, процветания, которую называют золотым веком [142]. Византийские провинции, освобожденные, хотя и не самой Византией, от сарацин, пользуются миром, церковный и монашеский институт растут, увеличивается число монастырей. С этого времени самый характер монашества эмигрантский, зависевший от тяжелых политических обстоятельств предшествующей эпохи, сменяется устойчивым, оседлым образом жизни. Однако, в противоположность этому внешнему цветущему состоянию, внутренней стороне, духу греческого монашества начинает угрожать новый могучий фактор, появившийся на горизонте Италии, – это вмешательство германских и норманнских принцев в политическую жизнь полуострова. Если до этого времени Византия находилась в постоянной борьбе с мусульманами, которые только жалили ее в итальянские провинции, не принося в политическом отношении ощутимого вреда, то с появлением в Италии пришельцев из-за Альп положение резко меняется. Византия стояла теперь пред вопросом о допущении в политическую жизнь ее фем соседа, который задавался определенными политическими стремлениями. Правда, Византия сама допустила возникновение у германцев аппетитов к ее провинциям в Италии, обратившись к ним за помощью против сарацин. Сарацины были прогнаны из Апулии, но у германцев явилась мысль, что Византия не по праву владеет этой частью Италии, которая входит в состав Лангобардии, т. е. Regnum Italicum [143].

В марте 968 года Оттон I вторгся со своими полчищами в Апулию и начал осаду Бари. Однако недостаток флота для морской блокады столицы лангобардской фемы вынудил его снять осаду. Император Никифор Фока начал подготовлять карательную экспедицию против изменивших ему лангобардских герцогств и против Оттона.

В ноябре того же года Оттон, не дождавшись своего посла к Никифору Лиутпранда, епископа кремонского, вновь выступает в Апулию. На этот раз он ограничился разрушением нескольких небольших городков. Весной 969 года он спускается в Калабрию, доходить до Кассано, поднимается опять к северу, между Бовино и Асколи, где находились небольшие византийские отряды.

Эти успехи германского нашествия, не встретившего на своем пути сопротивления византийцев, ободрили римский понтификат, и папа Иоанн ХIII, усмотрев в этом, очевидно, конец византийского влияния в Апулии вообще, открывает в Беневенте митрополию, предоставляя архиепископу право посвящать епископов византийской части Апулии. Однако военное счастье изменило Оттону. Оставив свои войска Палдольфу, герцогу Капуи, он удалился сам к Равенне. В это время стратег Евгений со свежими силами, прибывшими из Константинополя, делает удачный натиск на осаждавших Бовино германцев, захватывает в плен самого Палдольфа и отсылает его, вместе с другими пленниками, в Константинополь. Затем, он вступает в ломбардское герцогство, доходить до Авеллино, на юг от Беневента, потом до Капуи и начинает осаду последней. Однако вести о новых войсках германцев заставляют Евгения удалиться в Салерно, герцог которого устраивает ему торжественную встречу и заявляет о своей верности византийскому императору. С противоположной стороны, патриции из Бари со своим войском наводить страх на ломбардскую область от границ Апулии до Вольтурно.

Оттон посылает новые войска, которые разбивают византийцев под Асколи, несчастливый преемник Евгения патриций Абдила бежит, предоставляя оттоновским полководцам опустошать Апулию, население которой после того было обложено большой контрибуцией.

Так началась политическая рознь между двумя империями – Никифора Фоки и Оттона [144]. Смерть Никифора положила конец этой борьбе.

Преемник Никифора, Иоанн I Цимисхий, признавал более важным обратить внимание на восточные провинции империи, и, отсюда, Южная Италия была предоставлена, по-видимому, германской гегемонии. Это особенно было подчеркнуто освобождением Палдольфа из плена, который скоро доказал своим явным переходом на сторону Оттона ошибку новых руководителей византийской политикой. К счастью для Византии, старый германский император удовольствовался прибытием в Бари своего верного вассала, как молчаливым согласием восточной империи на его влияние в Апулии и покинул последнюю, удалившись на север. Можно думать, что в этом сказалось его утомление войной, которая не привела к видимым результатам, так как Византия официально не признавала прав германцев на Апулию и не отказалась, следовательно, от своего влияния в последней.

В 972 году в Риме был заключен брак между сыном Оттона, Оттоном II, и принцессой Феофанией, дочерью византийского императора Романа II. С этого момента германцы оставляют в покое Апулию и Калабрию. Это было, конечно, очень важно для Цимисхия, который был уверен в верности Византии южно-итальянских провинций и занялся преимущественно восточными и северными границами. Войска были отозваны из Италии, чем, между прочим, воспользовались сарацины, сделавшие набег на Калабрию в 976 году [145].

В 980 году новый германский император Оттон II прибыл в Рим, чтобы поднять свой авторитет в глазах римской аристократии и ответить на происки герцогов Капуи и Беневента. Однако ближе к истине усматривать в этом официальном поводе появления в Риме, этой двери в Южную Италию, соображения и намерения иного характера. Дело в том, что, в представлении германцев, Калабрия, близкая географически к германской империи, как ее реставрировал Оттон I, составляла естественную часть этой последней: византийцы были только «узурпаторами», неправильно владевшими Южной Италией. Логическим выводом из этих посылок и было намерение Оттона II отнять у Византии эти области. Несомненно, что в данном случае он руководился также сведениями о военной слабости Византии, которая допустила в 976 году набег сарацин.

Оттон вступает из лангобардских областей на византийскую территорию и приближается к Матере. Отсюда он спускается в Калабрию, не добившись никаких результатов у Бари и Трани. В долине Крати он встречается с полчищем сарацин во главе с эмиром Абуль-Казем и терпит полное поражение [146]. Оттон бежит к северу в лангобардские герцогства; сарацины, потерявшие своего вождя и обессиленные этой битвой, спешат в Сицилию. Так, в настоящем случае сарацинский набег имел положительное значение для Византии, т. к. освободил ее южно-итальянские провинции от германцев.

Интересно, что после столь неожиданного крушения планов Оттона само население северных областей Италии протестует против латинских епископов, ставленников германцев, его декреты не исполняются, германофильствующие чиновники подвергаются насилиям [147]. Византийские патриции начинают постепенно приводить в порядок византийские провинции, подавляют по местам восстания (Бари и Трани), наделяют некоторых латинских епископов особыми привилегиями за верность империи [148].

Политическое успокоение южно-итальянских провинций в самом конце X в., после Оттона II, сказывается прежде всего на реорганизации всего управления. До этого момента Южная Италия находилась в ведении двух патрициев с военными полномочиями. Один управлял собственно Апулией, другой – Калабрией. Разница между ними была та, что стратег Калабрии имел дело с населением греческим в его массе, которое находилось в полном подчинении византийскому императору, в силу своих культурных, бытовых и церковных особенностей. Связь с империей здесь была вполне естественна. Сюда назначались епископы константинопольским патриархатом, сюда переселялось множество греков из самой Византии, язык, литература и искусство вдохновлялись исключительно греческим востоком. Иное было в Апулии. Латинский колорит области, населенной преимущественно итальянцами, близость лангобардских герцогств, находившихся в живых сношениях с Римом, всё это уже a priori накладывало на Апулию специфический оттенок латинизма.

С целью уничтожения такого административного дуализма, который отчасти вредно отражался на жизни провинций, император Константин Порфирогенет назначает в Южную Италию одного наместника Маркиана Аргироса, как правителя двух фем – Калабрии и Лангобардии или Апулии. Правда, еще при Никифоре Фоке была мысль о полной ассимиляции этих последних в административном отношении, однако практического применения эта мысль тогда не получила [149].

Такая централизация власти в Южной Италии имела большое значение в принципе, так как гарантировала одинаковость политики во всех южно-итальянских провинциях. Если раньше правитель лангобардской фемы мог часто идти на компромисс с местным населением, допуская иногда вполне сознательно влияние Рима в церковной сфере, то новая власть должна была придерживаться одинакового отношения к греческому и итальянскому населению обеих фем. Было бы грубым нарушением нового принципа допускать латинское влияние в Апулии и всеми мерами противодействовать ему в Калабрии. На это, главным образом, и было рассчитано учреждение катапана в Бари.

До Никифора Фоки почти вся Калабрия от Реджио до горы Поллино находилась в подчинении константинопольскому патриархату. В этой большой области Реджио занимало место митрополичьей кафедры, к которой принадлежали следующие 13 епархий: Вибона, Тропеа, Тауриана, Джераче (раньше – Локра), Россано, Сквиллаче, Амантеа, Кротоне, Козенца, Никотера, Лизиньяно, Никастро, Кассано [150]. Что касается другой фемы – Лангобардии, от Бриндизи и Тарента до Сипонта и Лючеры, то эта область в церковном отношении признавала власть римского понтификата, ее епископы не зависели от патриарха. При императоре Льве Исавре византийские наместники терпимо относились к латинскому клиру в этой провинции, утверждая ставленников Рима [151]. Однако, силою вещей и лангобардская фема, постепенно эллинизируясь, подчинялась и в церковных делах византийскому влиянию, чему особенно способствовала массовая эмиграция монахов-греков с юга Калабрии на север до округа Бари. Греческие монахи, как это доказывают жития Илии Пещерника, Луки Арментского, Саввы и Христофора, основывали и строили здесь многочисленные монастыри с греческим церковно-богослужебным уставом и восточным укладом жизни. Само собою понятно, конечно, что эти греческие пришельцы признавали власть и юрисдикцию константинопольского патриарха и всеми мерами абсорбировались от понтификата. Бывали случаи, что греческие монахи этой эпохи находили приют в латинских монастырях, однако и там они сохраняли свой облик. Так, Нил Россанский был принять со своими 60 учениками братией монастыря в Монте-Кассино, получил от него небольшой монастырь св. Арх. Михаила в Валлелюче. Но и здесь, в латинском монастыре, он со своими сподвижниками практиковал восточный образ жизни, за который монтекассинские монахи высоко почитали его, видя в нем второго св. Бенедикта, своего регламентатора [152].

Таким образом, к эпохе Никифора Фоки постепенно подготовлялась церковная эллинизация лангобардской фемы. Уничтожить дуализм в церковной организации этой последней, т. е., проще говоря, подчинить ее всю константинопольскому патриархату, эту задачу принял на себя император Никифор. Приблизительно в 968 году он издал декрет об учреждении в Отранто архиепископии, которой были подчинены епископы Турси, Трикарико, Ачеренца, Гравины, Матеры. К сожалению, наука не обладает вполне точными данными об этом обстоятельстве, так как подлинного декрета императора не сохранилось, и приходится основываться на случайном сообщении епископа кремонского Лиудпранда [153]. Отрантскому архиепископу было предоставлено право ставить епископов для этих епархий, в которых было введено греческое богослужение. Верховная юрисдикция в церковных делах лангобардской фемы, таким образом, официально перешла к константинопольскому патриарху. Конечно, трудно предположить, что патриарх Полиевкт запретил в Апулии, как в Калабрии, латинское богослужение [154]. Такая мера была бы слишком смела и неосторожна ввиду малочисленности греческого населения в этой области, которая издавна находилась в зависимости от римского понтификата. Но вполне возможно, что византийская власть постепенно проводила систему ограничений латинского культа здесь, который в эпоху Никифора не мог пользоваться большой свободой. Учреждение греческой архиепископии в Отранто и официальное признание господства греческой богослужебной практики – всё это должно было вызвать сильную борьбу латинского духовенства за свое преобладание.

Особенно остро эта борьба латинского культа с греческим в Апулии сказалась при императоре Иоанне I Цимисхие с его вялой политикой безразличия в отношении южно-итальянских провинций. И если, действительно, при Никифоре в Апулии были какие-нибудь репрессии по адресу латинского духовенства, то при Цимисхие апулийские церкви получили полные права, наравне с греческими.

Однако едва ли латинские церкви могли надеяться на реальную помощь и поддержку со стороны понтификата. Германская гегемония в лангобардских областях дала мало культурно-положительного для этих последних, скорее преследовала задачу ослабления их, с целью избегнуть возможности их объединения и перехода, для своей самостоятельности, на сторону Византии. Вообще говоря, это последнее было бы для них более выгодным, так как подобная зависимость от сюзерена, далекого географически, не имевшего никогда достаточно военных средств для постоянного поддержания своего политическая авторитета, была гораздо легче и удобнее, чем зависимость от Германии, слишком близко и часто вмешивавшейся в их внутренние дела. Действительно, известно, как часто в эпоху разрыва Никифора Фоки с Оттоном I лангобардские герцогства меняли свои политические симпатии, переходя то к Византии, то к германцам. Это непостоянство и было главной причиной частых вторжений германских войск на их территорию и сильных опустошений этой последней. Здесь множество церквей было разрушено, духовенство должно было удаляться в Римскую Кампанию, чтобы иметь возможность вернуться вновь, как только буря сменится относительным затишьем. Все латинские церкви в лангобардских герцогствах, зависевшие от понтификата Рима, ближайшим образом находились в непосредственной зависимости от правителей этих последних. И само собою понятно, конечно, что в эту эпоху лангобардские герцоги не могли чем-нибудь реальным показать свои симпатии Риму, если бы он нашел нужным просить фактической помощи, поддержки для апулийских церквей у них. Такой помощью, которая, тем самым, обратилась бы в прямой протест против византийских мероприятий, герцоги только ухудшили бы свое положение, восстановив против себя сильного соседа.

Таким образом, римский понтификат в ту эпоху мог рассчитывать только на собственное влияние в Константинополе, мог увеличивать число епископий в Апулии, исходя из терпимого, вообще, отношения к латинскому культу в лангобардской феме византийских наместников. Этому, конечно, сочувствовали и лангобардские герцоги, отлично понимая, что чем больше и сильнее будет влияние латинской церковной среды на латинское же население Апулии, тем больше гарантий неуспеха или, по крайней мере, трудности эллинизации последней. Если эллинизация особенно успешно достигалась при посредстве церковных факторов, то, логически, и латинизация могла рассчитывать на успех также при помощи внешне-церковных мероприятий.

Всё это было очень ясно римским понтифексам, которые еще с эпохи папы Иоанна XIII заботятся о подчинении Апулии в церковном отношении митрополитам Беневента. И возможно, что учреждением в Отранто архиепископии Византия хотела нанести решительный удар латинским проискам. Еще ранее папы Иоанна XIII (965–972), с середины X века, началась сильная борьба латинской Церкви с Византией из-за влияния в областях, смежных, главным образом, с беневентским герцогством. Несомненно, по инициативе Рима, епископ Беневента Иоанн ходатайствует пред папой Мартином III в ноябре 943 года о подчинении ему церквей в Сипонто, Бовино, Асколи и Ларино (восточное побережье Адриатики) [155]. В 947 году подобное ходатайство он возбуждает пред папой Агапитом II относительно Термоли и Тривенто [156]. В 956 году папа Иоанн XII подтверждает за епископом беневентским Ландольфом эти права его предшественников [157].

Понятно, что после брака Оттона II и Феофании византийские чиновники должны были уступать влияние латинских епископов, которые утверждали за собою даже те города, как, например, Сипонто, которые служили резиденциями византийским наместникам [158].

Подобные попытки противодействия византийскому церковному влиянию в ту же эпоху делались и в соседнем герцогстве Салерно. Римская власть старалась расширить права салернского митрополита на калабрийскую фему. Так, в Козенце и Бизиниьяно, которые были приписаны при императоре Льве VI (886–912) к митрополиту в Реджио, епископы были подчинены новому епископу в Мальвито [159].

Таким образом, к концу X века латинская церковная власть уже имела в обеих византийских фемах Калабрии и Апулии несколько своих епископий с латинским клиром, в качестве опорных пунктов для своей пропаганды в противодействие влиянию византийской церковной власти. Официальным предлогом для открытия всё новых епископий здесь, конечно, выставлялась нужда удовлетворения церковных потребностей разбросанных элементов итальянского населения.

Византийская власть понимала важность момента и старалась закреплять за собою важнейшие пункты, назначая туда архиепископов с широкими полномочиями. Так, в 980 году архиепископ Канозы Иоанн, ставленник константинопольского патриарха, находившийся в Бари, упоминает об епископиях Трани и Бриндизи, как о подчиненных ему [160]. Однако положение этой архиепископии не было, очевидно, прочным. Так, уже чрез три года папа Бенедикт VII, ставленник Оттона II, учреждает в Трани епископа, зависимого от беневентского митрополита, и подчиняет ему Джовенаццо, Руво, Минервино и Монтемилоне. Однако нужно иметь в виду, что сведения об этом учреждении латинского церковного пункта в Апулии, в резиденции византийского чиновника, почерпаются из документа или акта от 983 года, данного катапаном Калокиром траннскому архиепископу Родостамону. В этом документе нет ни слова о подчинении последнего, в административном отношении, вместе с приписанными епископиями, римской курии или беневентскому митрополиту: там лишь констатируется, что траннский архиепископ получил права на области от папы Бенедикта VII. Отсюда, можно с полной вероятностью предположить, что это было только актом признания за ним тех же прав и византийским правительством, которое, таким образом, подтверждает старое положение вещей, но, конечно, переводить в свое ведение, т. е. под частичный контроль константинопольского патриарха. Можно догадываться, по аналогии, например, с современным положением католического духовенства в православных странах, что в данном случае контроль ограничивался согласием на утверждение известного ставленника латинского центра. Нелишне указать здесь на мнение Дж. Бельтрани, фанатичного обследователя истории города Трани, который, несмотря на всё свое слишком недружелюбное отношение к господству византийцев в Апулии, считает, что из приведенного документа следует признать, что с момента занятия Калокиром антипатства в Трани и, следовательно, в приписанных к ней епископиях был введен греческий культ [161]. Гей предполагает, что утверждение Родостамона в положении областного епископа было некоторой наградой за измену своим римско-германским симпатиям в пользу Византии [162].

Однако уже в 999 году архиепископский престол области перешел к греку. Преемник Родостамона Хризостом в официальном акте катапана Григория Траханиота именуется по-гречески [163]. Следовательно, в 999 году Бари и Трани были соединены под властью одного архиепископа, который, несомненно, получил в свое ведение и епископии Джовенаццо, Руво, Минервино и Монтемилоне. Это положение лучше всего отвечало росту влияния византийского катапана Бари во всей Апулии, где византийская юрисдикция была распространена на все области народной жизни [164].

Ровно через 26 лет положение, однако, изменяется. Так, в 1025 году папа Иоанн XIX в своей булле утверждает все права, принадлежавшие архиепископу Хризостому, за архиепископом Бари и Трани Бизанцием, этим типичным латинянином. И интересно, что в это время власть византийского императора была представлена в лице всемогущего катапана Василия Воиоанна. В своей булле папа дает архиепископу Бизанции право посвящать епископов на всей территории Апулии от берегов Офанто до Тарента и Бриндизи [165].

Из этого факта перехода барийской митрополии к Риму само собой следует, что в начале XI века Апулия отпала от надзора константинопольского патриархата. Интересна, между прочим, характеристика этого Бизанция в одном современном документе: «fundator sanctae ecclesiae Barensis terribilis et sine mefu contra omnes Graecos» [166]. Очевидно, в силу особых, быть может, политических обстоятельств, византийское правительство должно было уступить латинскому влиянию в церковном отношении в Апулии. Но несомненно, что катапаны утверждали выборы того или другого епископа, не вмешиваясь в самое избрание.

Итак, в конце X и начале XI вв. происходила сильная борьба между греческим и латинским клирами из-за преобладания в южно-итальянских провинциях Византии.

Эта борьба, вытекавшая, в конце концов, из политических соображений, не отражалась на положении греческого монашества, в своей массе пришлого из Сицилии и с южного побережья Калабрии. Оно по-прежнему распространялось здесь, не встречая прямых препятствий для своей деятельности и практики восточного образа жизни. Мало того, греческие монахи и в латинской церковной среде пользовались уважением за свой строгий образ жизни, как об этом очень ясно говорить факт принятия в общение св. Нила Россанского с его 60 сподвижниками монтекассинскими монахами ордена св. Бенедикта, которые уступили ему один из своих небольших монастырей Арх. Михаила в местечке Валлелюче, недалеко от Монте-Кассино [167]. Подобным уважением пользовались греческие подвижники и в латинском обществе. Особенно характерным, в этом случае, фактом служить обращение принцессы Алоары, вдовы герцога капуанскаго Палдольфа, к св. Нилу Россанскому с покаянием после зверского убийства, по ее наущению, одного из сыновей, который должен был занять престол Капуи. При входе во дворец, Нил был встречен Алоарой, простершейся на полу, которая со слезами просила его святых молитв и требовала указать ей путь для искупления своей вины. Когда Нил предложил ей обратиться к епископам, очевидно, капуанским за епитимией, она отвечала, что те сами указали ей на него, так как он один может облегчить ее грешную душу. Характерно, также, что при входе в город св. Нил был встречен народом, который просил его молитв и благословения [168]. Этот рассказ составителя жития не нуждается в комментариях: из него с полной очевидностью следует, что греческие подвижники, несмотря на всё обострение отношений между клирами обеих церквей, пользовались высоким уважением не только в глазах простого народа латинских областей, как Капуя, но и у высших представителей латинского клира.

6. Церковно-политическое положение Южной Италии в норманнскую эпоху

Латинское церковное влияние в южно-итальянских византийских фемах, подготовленное событиями предшествующей эпохи, вполне сказалось в период разрыва церковных сношений Византии с Римом. Нужно иметь в виду, что до этого разрыва Византия и Рим старались действовать единодушно в целях ослабления норманнского политического влияния вообще в Италии: и только с того момента, когда обнаружилось стремление папы Льва IX заставить Византию признать церковно-политическое приматство римского епископа, сношения были прерваны.

С этого момента римская курия напрягает все старания закрепить за собою южно-итальянские провинции в церковном отношении. Само византийское правительство способствовало этому. Так, император Константин Мономах (1042–1054) нарушил все заветы Никифора Фоки, признав катапаном (дукой) Италии, вместо православного грека, ломбардца Аргира, который ловкими приемами добился от норманнов титула дуки и принца Италии [169]. Положение следовательно, создалось таково, что наместником византийского императора в Италии оказался сторонник и защитник латинских традиций, хотя Аргир не раз заявлял о своей покорности василевсу и готовности поддерживать интересы византийской империи. Умный, горячий Михаил Керулларий хорошо понимал все невыгоды создавшегося положения и, несмотря на все торжественные приемы нового катапана в Константинополе, третировал его, как еретика, отлучив его даже от общения с Церковью [170]. Он справедливо догадывался, что Аргир будет поддерживать латинский клир в борьбе с греческим.

Вместе с тем, сам Михаил Керулларий, как бы не замечая всей остроты положения, когда начался между ним и папой Львом IX обмен посланиями по вопросу о новшествах и уклонении латинской Церкви от чистоты веры, своими действиями дает право и повод римской курии усилить давление на греческий клир в Италии. Так, папа Лев жалуется в своем послании, что византийский патриарх закрыл латинские церкви, монастыри и аббатства, тогда как в самом Риме и всей Кампании греческие монастыри и церкви пользуются полной свободой в отношении своих церковно-богослужебных традиций и практики жизни [171].

Латинская церковная власть, хорошо осведомленная о положении дел в византийской империи и имея в виду постепенное ослабление надзора за южно-итальянскими провинциями, стремится упрочить свой авторитет и положение вообще в Италии и, в частности, в византийских провинциях. Начало этому было положено еще в предшествующий период, когда в Южной Италии было открыто несколько новых архиепископий и епископий с правами областного надзора. В настоящий период Рим обращает свое внимание на монастыри, которые хотя были близки Риму своей культовой практикой, чисто латинским характером жизни, однако признавались раньше папами самостоятельными в распорядке своей внутренней жизни, в избрании настоятелей и пр. Возникшие по частной инициативе, не преследовавшие никаких политических задач, эти монастыри прежде были в стороне от той анархии, которая воцарилась в Италии с IX века. Однако, в настоящий момент их роль несколько изменилась. Они стали слишком могущественны, влиятельны, к ним нередко обращались со своими личными и государственными нуждами правители лангобардских герцогств, германские императоры. Можно было предполагать, что нередкие обращения правящих и государственных лиц за советами к этим монашеским обителям, в сущности, являются руководством, вмешательством этих последних в чисто государственную жизнь страны: они, таким образом, могли определять отношение и к римской церковной власти руководителей жизнью страны. Эта новая роль автокефальных латинских монастырей Италии заставила римскую курию изменить свое отношение и взгляд на них. В новой агрессивной политике пап, которая особенно проявляется с XI века, и которая, в сущности, была базирована на скрытом желании иметь чисто политическое влияние в Италии, эти большие, влиятельные монастыри должны быть в роли опорных пунктов в деле пропаганды авторитета Рима.

Отсюда, в XI веке церковная власть Рима старается закреплять за собою все, ранее бывшие автокефальными, монастыри. Прежде всего, это коснулось известного Монтекассинского монастыря, в котором некогда св. Нил Россанский нашел приют. Уже в самом конце Х века этот монастырь был не таков, каким застает его св. Нил. Его игумен Мансон, находившийся в близком родстве с капуанскими герцогами, поднял влияние монастыря на большую высоту. Папа Иоанн XV способствовал этому, предоставив его игуменам право юрисдикции и надзора за окрестными монастырями, освободив даже от подчинения местным епископам (984 г.) [172]. С середины XI века такое автономное положение Монтекассинского монастыря подверглось коренному изменению. После смерти игумена Рихерия, в декабре 1055 года [173], был избран на его место из братии, без обращения к Риму, некто Петр. Однако папа Виктор II заявил неудовольствие на монахов за такое свободное избрание и потребовал не только представления ему избранного настоятеля, но и проверки выборов римским легатом, кардиналом Гумбертом [174].

Несмотря на протесты монтекассийцев, которые указывали, что подобная миссия кардинала является нарушением их прав, дарованных предшественниками Виктора II, Гумберт прибыль в Монте-Кассино. В результате миссии кардинала был отказ Петра от игуменства и избрание на его место бывшего легата папы Льва IX Федерика [175]. За новым игуменом были подтверждены все права его предшественников по надзору за областными меньшими монастырями [176].

Таким образом, в 1057 году Рим подчинил себе важнейший автокефальный монастырь средней Италии, сделав его орудием в своих руках. Конечно, это имело для папской политики в Южной Италии большое значение, потому что с этого момента Рим имел сильный центр для пропаганды в Италии своих чисто политических латинских тенденций в противовес византийскому влиянию. Нет нужды следить за фактическим выявлением оппозиции латинского Рима этому последнему. Достаточно указать хотя бы на наиболее конкретный случай, особенно подчеркнувший тенденции пап. Поддержанный норманнами в своих стремлениях к папскому престолу, Николай II делает своим викарием Дезидерия, игумена Монте-Кассино [177] и задумывает, при его посредстве, грандиозную реформу всех монастырей Южной Италии. Эта реформа выразилась, прежде всего, в подчинении аббату Монте-Кассино монастырей всей римской Кампаньи, герцогства Беневентского, всей Апулии и Калабрии [178]. Эта реформа была произведена без сношений с Византией, по крайней мере в современных документах нет никаких указаний на то, что папа Николай II запрашивал или же пытался испросить у византийского правительства согласия на такой важный и чреватый последствиями для византийских фем шаг. Несомненно, что он в этом случае опирался исключительно на поддержку норманнов, которые с первых же шагов в Италии оказались в прямой борьбе с Византией. Папа сумел польстить самолюбию Роберта Гюискарда, торжественно дав ему титул «дуки Апулии, Калабрии и, в будущем, Сицилии» [179]. Замечательно, что в этом титуле нет и намека на Рим и Кампанию: норманнскому вождю отданы только византийские провинции. Следовательно, папа считал себя полновластным распорядителем судеб этих последних, хотя и не имел никаких фактических оснований к какому бы то ни было вмешательству в жизнь Калабрии и Апулии: земельной собственности здесь римская курия не имела, предоставленное же ей византийской властью право посвящать епископов нескольких епископий было простым актом любезности и говорило скорее о моральном авторитете пап в немногих областях.

Однако Николай II не остановился на этой узурпации. В 1059 году он отправляется в Мельфи и устраивает там Собор, на котором присутствуют латинские епископы из Южной Италии [180]. Не ограничившись подтверждением некоторых новшеств латинской Церкви (напр., целибат), Собор подверг осуждению некоторых епископов и даже низложил Иоанна, архиепископа Трани, который носил титул императорского синкелла. Этот архиепископ, между прочим, не считался с возраставшим влиянием римской курии и пытался распространить свою юрисдикцию на Сипонто [181].

Ясно, что «своим личным активным вмешательством в церковные дела Южной Италии папа стремился восстановить древний престиж западного патриархата, каким он был в этой области пред эпохой императоров иконоборцев. Говоря по правде, это было средством для Рима продолжить борьбу с восточным патриархатом и оживить свои требования пока в отношении прежних земельных владений и южных диоцезов» [182]. Папа смело мог надеяться на полный успех всех своих мероприятий, потому что норманнский герцог Роберт Гюискард обещал свою верность римской Церкви и, в частности, папе Николаю II [183], вплоть до условия – подчинять ему все церкви, которые окажутся в будущих норманнских владениях в Южной Италии [184].

Период с 1058 по 1071 гг. Роберт Гюискард со своим братом Рожером проводить в Калабрии и Апулии, постепенно овладевая более значительными, в стратегическом отношении, пунктами и понижая зависимость этих провинций от Византии. Также успешно действуют норманны и в Сицилии, отнимая у мусульман их владения. Правда, в 1060 году византийские войска из столицы отнимают у норманнов Тарент, Бриндизи, Орию и Отранто; однако уже в 1062 году Роберт снова берет эти города у византийцев, разбив их войска. Лишь прибрежная полоса от Гаргано до Бриндизи находится еще в руках византийцев [185]. Наконец, в 1071 году, 16 апреля, Роберт овладел столицей катапаната Италии Бари [186]. Этот успех Гюискарда был концом византийского владычества в Южной Италии. Правда, по местам и после 1071 года власть империи признавалась; так, из одного документа от 1072 года видно, что Трани зависел от Византии [187]. Однако уже в 1075 году им распоряжается Роберт Гюискард, как это видно из начальных строк другого документа от апреля 1075 года [188].

Таким образом, во второй половине XI века южно-итальянские византийские провинции почти окончательно перешли к норманнам, которые в церковных делах были связаны своими обязательствами римской курии. И вполне понятно, что последняя воспользовалась создавшимся положением для упрочения своего влияния в бывших византийских областях. Вообще, после отделения от восточной Церкви папы действуют более агрессивно.

С конца X века и вплоть до падения Бари в 1071 году положение Калабрии и Апулии в церковном отношении было вообще самое неопределенное. Как мы видели выше, византийское правительство, снисходя к церковно-религиозным нуждам латинского элемента населения, допускало в своих провинциях латинский клир с его культом и даже по местам соглашалось на присутствие епископов, поставленных Римом. В общем ходе эллинизации Южной Италии это было случайным явлением, не противоречившим, казалось, византийским политикам, общему плану обращения Южной Италии в одну византийскую провинцию, подобную тем, какими Византия располагала на Востоке. Однако история последующего времени показала, насколько ошибочен был этот гуманный взгляд. Латинские клирики, латинские епископии сделались верными агентами Рима, который чрез них начал добиваться общей латинизации южно-итальянских областей. Каждая латинская епископия, каждый бенедиктинский монастырь был опорным пунктом для такой пропаганды. Конечно, численный перевес вплоть до конца XI века был на стороне греческих епископов, греческих клириков и монастырей, которые находили точку опоры для себя не столько в лице византийских чиновников, сколько в симпатиях и преданности местного населения, в массе – греческого, всегда чуждого латинским проискам. Это создавало самое большое затруднение для римской пропаганды, потому что дело шло о перевоспитании населения, внушении ему латинских понятий и чуждого для него культа. Конечно, и это затруднение можно было бы устранить, если бы в южно-итальянских областях было более многочисленное латинское духовенство. Естественно, что на подобную меру византийское правительство не могло согласиться добровольно, так как это шло вразрез с его политическими планами. Следовательно, причина малой успешности латинской пропаганды зависела от прочного положения Византии в Южной Италии. Надо было сломить это последнее. Отсюда, становится ясной та ловкая политическая игра, которую вели столь успешно папы с Льва IX. Они приветствовали каждого, вторгшегося в Италию германца, норманна, так как отлично понимали, что для них приманкой являются византийские богатые провинции, и старались, прежде всего, обезопасить себя путем сношений с новым политическим авантюристом: льстили его самолюбию, устраивали торжественные приемы в Риме, награждали всякими титулами и пр. И в то же время постоянно указывали на Византию, как на узурпатора, не по праву владеющего в Италии обширными провинциями. Интриги пап разнствовали в качестве и масштабе, пропорционально политической и военной мощи вторгшегося в Италию вождя. В начале норманнского нашествия римская курия искала союза с Византией против варваров, потому что ошиблась в определении такого ценза последних. Когда оказалось, что враг гораздо сильнее, что он слишком прямо идет к цели, папа отказался от агрессивных действий с Византией, порвал с ней все сношения и начал добиваться расположения норманнов. В жертву было принесено все, с нарушением элементарной тактичности: папа Николай II искусно отводит внимание Гюискарда от средней Италии, т. е. от своей Церковной области, и подносит ему титул «дуки Апулии, Калабрии и Сицилии». Польщенный такими полномочиями, передачей, в сущности, «прав» византийского катапана, норманн клянется в верности римской курии и обещает свое содействие латинской пропаганде в форме передачи папе всех церковных организаций, которые встретит в завоеванных областях. Это, ясно, вполне и отвечало всем стремлениям папы, так как он хорошо видел, что Гюискард скоро покончит с византийскими провинциями.

Таким образом, нашествие норманнов имело и сослужило Риму большую службу, осуществив его давнишние желания иметь прямое влияние в церковной и монастырской среде Южной Италии. Отсюда становится вполне понятным созыв Собора в Мельфи в 1059 году, на котором и была начата оккупация папой Южной Италии.

Как было выше сказано, на этом Соборе был низложен ставленник Византии архиепископ Трани Иоанн. К сожалению, наука не обладает более точными и подробными сведениями о деятельности и результатах Собора: о низложении Иоанна мы знаем лишь из случайного упоминания одного хрониста, Гей упоминает об одном документе, который говорить о низложении Собором Мельфи еще двух греческих епископов из Монтепелозо, за симонию и прелюбодеяние, и из Трикарико, который, будто бы, оказался «неофитом»; их епископии были поручены архиепископам Ачеренцы и Козенцы, которые должны были вновь избрать кандидатов на эти кафедры. Однако сам же Гей сомневается в подлинности настоящего документа [189]. Но и без умножения документальных фактов, из одного низложения Иоанна видно, что папа считал себя вполне правомочным вмешиваться в епископии, находившиеся в подчинении византийскому патриархату.

Итак, фактически с 1059 года греческие епископы оказались в ведении Рима, их низлагали по самым ничтожным поводам и заменяли ставленниками курии. Оставался вопрос о греческом клире. До этого Собора, естественно, он был подчинен патриархату. Собор 1059 года очень искусно начинает ограничивать греческое духовенство Италии. Именно, он узакониваете без всяких канонических оснований, целибат вообще духовенства, который на западе в ту эпоху, по-видимому, в силу обычая получил значение закона. Отсюда, если вершителем церковных судеб Южной Италии сделался папа, и в южно-итальянских областях находилось брачное духовенство, то не следовало ли из этого логически, что оно оказывалось нарушителем воли высшего церковного центра? Конечно, этим актом поголовно осуждалось всё греческое духовенство южно-итальянских областей, ставилось вне закона, и ему, таким образом, были поставлены очень определенные границы. И надо предполагать, что римская курия не упускала случаев для замены греческих клириков латинскими.

Так, постепенно в норманнскую эпоху в Южной Италии была введена в церковные отношения римская юрисдикция. Насколько планомерно проводилась эта последняя, видно уже из того факта, что папа Александр II не остановился пред отлучением в 1067 года, 1 августа, герцога Вильгельма Готвилльского, когда тот захватил в свое пользование владения церкви в Салерно [190]. Этот факт очень характерен в том отношении, что показывает, насколько сильным и влиятельным чувствовало себя папство в 1067 году, когда не считалось даже с латинскими герцогами и контролировало их отношение к интересам ставленников Рима.

Результаты церковной политики пап в Южной Италии сказались очень скоро. В октябре 1071 года в Монте-Кассино происходило торжественное освящение соборной церкви, на которое были приглашены все епископы Кампании, Лангобардских герцогств, Апулии и Калабрии [191]. В числе явившихся хронист перечисляет, между прочим, архиепископов Сипонто, Трани, Ории (в области Отранто, который, по-видимому, имел полномочия от Рима, вместо греческого отрантского архиепископа, поставленного сюда при Никифоре Фоке в 968 году), Ачеренцы; епскопов Тройи, Мельфи, Лючеры, Чивитате, Термоли, Бовино, Сальпи, Канн, Руво, Венозы, Бишелье, Джовенаццо, Монополи, Тарента [192]. Конечно, нельзя предполагать, что в этом перечислении хронист указал всех латинских епископов Южной Италии: здесь, прежде всего, нет ни одного епископа Калабрии, хотя хорошо известно, что в конце XI века там была не одна епископия, иначе было бы непонятно приглашение на монтекассинское торжество «всех епископов Калабрии». Перечислены только явившиеся, преимущественно из Апулии. Однако и этот перечень дает многое. Достаточно взглянуть на современную (1071 г.) карту Апулии [193], чтобы заключить, по данным хрониста, что почти все значительные города там были заняты в это время латинскими епископами. Вполне возможно, что и в остальных городах, епископы которых не присутствовали в Монте-Кассино в 1071 году, были латинские епископии. Следовательно, вся область от Термоли до Отранто и от Тарента до Тройи в 1071 году была заполнена ставленниками Рима, к которым перешли все греческие церковные полномочия в этой древней лангобардской феме. Что касается собственно Калабрии, то, согласно списку кафедр, который датируется 1084–1140 гг. [194], в XI веке там были подчинены византийскому патриарху, в качестве митрополий, только две: Реджио и Северина [195]. Подробностей о положении этих митрополий в науке не имеется.

7. Греческие монастыри Италии в норманнскую эпоху

Естественным следствием церковной реформы, начатой папой Николаем II в отношении южно-итальянского клира, было постепенное подчинение римской курии также монастырей, разбросанных по всей Южной Италии. Как мы видели выше, Монтекассинский монастырь получил, в лице своего аббата, исключительные права надзора за латинскими монастырями, находившимися в окрестностях. Правда, эта привилегия была в своем роде компенсацией за лишение Монтекассинского монастыря автономных прав, так как с этого времени его аббаты назначались Римом из среды, чаще, кардиналов, которые, конечно, служили лучшим средством для Рима проводить свое влияние в жизнь и практику монашеских общин Италии.

Ту же судьбу должны были испытать и греческие монастыри, потерявшие свою административную связь с константинопольским патриархом.

С XI века римские епископы приобретают большой авторитет. Исходя из своих церковных полномочий и опираясь на уважение к кафедре св. Петра, они не останавливались даже перед выпадами по адресу норманнов, способствовавших прямыми мерами к укреплению внешнего положения пап. Особенно характерным, в данном случае, служит постановление римского Собора 7 марта 1080 года, при папе Григории VII, угрожающее норманнам церковным отлучением, если они посягнуть на земельные собственности римской Церкви [196]. Достаточно несколько вдуматься в это постановление, чтобы видеть, какое серьезное оружие давало оно в руки римской курии. Оно отчасти исправляло, так сказать, ошибку раннейших понтифексов, признавших права норманнов на южно-итальянские области поднесением Роберту Гюискарду титула дуки Апулии, Калабрии и Сицилии. Это было нужно для гарантирования политической самостоятельности возникавшей Церковной области. Однако эта самостоятельность нуждалась в некоторых реальных данных, чтобы обстоятельства не обратили ее в простое бумажное условие. Лучшим из таких данных был, конечно, земельно-имущественный ценз, который давал бы возможность вполне осуществлять свою власть. Без этого последнего ни одна церковь, ни один монастырь не были гарантированы от прямого вмешательства и даже секвестра со стороны могущественных пришельцев, которые могли, из политических расчетов, признать права Восточной Церкви на епископии и монастыри Южной Италии. Фактически это было вполне правдоподобно. Помимо симпатии местного населения, в массе греческого, которое естественно было всегда близко к Византии, в Калабрии и Сицилии вплоть до XIV века существовало греческое богослужение, греческие клирики и греческие монахи устава св. Василия Великого. Благодаря изданным Геем некоторым документам из Ватиканского архива, можно приблизительно точно установить даже численное превосходство греческих клириков, сравнительно с латинскими. Так, по этим документам, которые, как заявляет Гей, не могут дать полного перечня греческих клириков и монахов Калабрии и Апулии XIV века, в Реджио было 29 клириков латинских и 37 греческих. В существовавших там же 10 греческих монастырях мужских и 3 женских, которые следовали уставу св. Василия Великого, игумены носили греческие имена: Антоний, Варсанофий, Варфоломей, Иоахим, Филофей и пр., Епифрония, Марта. В диоцезе Джераче в это же время было 11 греческих монастырей, в Катанцаро – 29 клириков греческих и 11 латинских, монастыри греческие упоминаются в количестве 2 с архимандритами. В диоцезе Никастро упоминаются 4 монастыря мужских и 1 женский; в диоцезе Сквиллаче – 16 клириков греческих, 5 мужских монастырей. Подобные монастыри были разбросаны также в областях: Котрона, Санта-Северина, Риццуто, Белькастро, Козенца, Мартирано, Кассано, Сан-Марко, Бизиньяно, Тропеа и Оппидо. Из апулийских областей Гей указывает 7 «протопап» с подчиненными им клириками в диоцезе Отранто и 10 «протопап» диоцеза Нардо; группы греческих клириков и монастыри устава св. Василия Великого встречаются также в областях епископских городов Лечче, Удженто, Кастро и Тарента. Как замечено выше, изданные Геем документы не могут претендовать на полное перечисление греческих клириков и монастырей Калабрии и Апулии: они представляют собою простые записи лиц, уплативших римской курии определенный налог за период с 1326 по 1328 гг. и за 1373 год [197]. Понятно само собою, что этот налог уплачивали более значительные церковные и монастырские организации; поэтому, есть полная возможность предполагать существование в то же время многих групп греческих клириков и монахов, которые не вошли в эти платежные списки за отсутствием соответствующего ценза.

Однако и такая краткая запись позволяет видеть, что на всем протяжении Южной Италии греческий церковный и монашеский элемент был очень распространен в конце XIV века. Уже отсюда должно заключить, что в начале норманнской эпохи (с XI в.) он был значительно экстенсивнее, и с ним должны были так или иначе считаться римские руководители церковной политики Италии, так как было хорошо известно, что этот элемент пользовался большим влиянием на местное население. Опасение Рима за потерю своей самостоятельности в данном случае было вполне логично, так как известно, что норманнские герцоги протежировали греческим монахам в целях склонения симпатии населения Южной Италии на свою сторону [198]. С Собора 1080 года римская курия могла быть спокойнее, потому что достаточно было Риму объявить собственностью папского престола тот или другой монастырь, или церковь, чтобы обеспечить свое право вмешательства в сферу отношений этих последних. С этого времени папа мог свободно объявить своей собственностью любой греческий монастырь в Южной Италии, принадлежавший константинопольскому патриархату, и подчинить его латинской юрисдикции, изменив самый строй его жизни.

Папа Пасхалий II пошел немного далее и, хотя косвенно, подкрепил меру Григория VII, обязав в феврале 1111 года норманнов и лангобардов служить римской курии [199].

Таким образом, в начале XII века было обеспечено свободное вмешательство римских епископов в церковные отношения Южной Италии: преемники византийского императора по управлению южно-итальянскими провинциями были на стороне Рима и предоставили ему церковные дела этих последних. Итак, постепенная латинизация южно-итальянских греческих монастырей была, так сказать, оформлена некоторым соглашением между папами и норманнскими правителями.

В первую очередь реформа должна была коснуться греческих монастырей в Церковной области.

Так, интересна судьба монастыря св. Власия в Риме на месте теперешней Виллы Джулии. Время основания его точно неизвестно, можно предполагать, что он возник в иконоборческую эпоху, как большинство греческих монастырей Рима. При папе Александре II в 1072 году он был реставрирован, как это доказывает одна надпись, сохранившаяся в церкви [200]; 6 февраля 1094 года папа Урбан II согласился на пожертвование монастырю, очевидно, земли герцогиней Матильдой [201]. В 1126 году, 28 марта, папа Гонорий II признает его подчиненным себе, утверждает за ним все привилегии и земельные владения, назначает ему определенную годичную субсидию [202]. Папа Иннокентий II в 1137 году, 29 ноября, присоединяет к нему небольшое латинское монашеское братство [203], а в 1140 году дважды утверждает его имущественные права [204]. В 1197 году папа Целестин III вводит в этом монастыре св. Власия латинское богослужение [205]. Таким образом, к началу ХШ века этот греческий монастырь должен был почти совершенно потерять свою первоначальную физиономию, превратившись в латинское монашеское общежитие.

Той же участи подвергся греческий монастырь, основанный св. Нилом Россанским в Тускулануме, на месте бывшего здесь монастыря св. Агафии греческих подвижников. В первое время с Нилом подвизалось только 60 иноков, но слава об этом монашеском общежитии привлекла сюда многих, и уже после кончины его основателя образуется большой греческий монастырь, известный в настоящее время под именем Криптоферратского греко-униатского (в 4 милях от Фраскати) [206].

При папе Венедикте IX (1033–1044 гг.) игумен этого монастыря Варфоломей, четвертый после св. Нила, находился в сношениях с римскими епископами, однако в соответствующих документах нет никаких указаний на прямое подчинение Криптоферратского монастыря римской курии. Сношения эти ограничивались чисто моральными областями. Так, папа Бенедикт IX однажды обращался к св. Варфоломею, который был тогда известен святостью своей жизни, за облегчением своей совести после одного тяжкого проступка [207]. В XII веке, при папе Калликсте II (1119–1124), монастырь св. Нила был подчинен надзору и юрисдикции римского епископа; характерно, в данном случае, что в соответствующем документе, изданном П. Батиффолем, особенно подчеркнуто, что ни один епископ не имеет права, без специального разрешения Рима, вмешиваться в дела Криптоферратского монастыря [208]. И, действительно, папа Евгений III в своей булле от 5 февраля 1150 года, данной по поводу некоторых притязаний Емара, епископа Фраскати, подтверждает прямую зависимость монастыря от римского епископа и незаконность требований Емара [209].

Церковно-монастырская реформа пап XI и следующих веков не так сильно давала себя чувствовать в средней Италии и, в частности, в самой Церковной области, как в южно-итальянских областях, бывших византийских владениях. На севере и в области непосредственных полномочий римской курии, вообще говоря, было мало греческих монастырей. Здесь не было для них подходящей обстановки, и, если они основывались здесь, то этим были обязаны известным политическим расчетам пап и наличных пришлых правителей. Греческие монастыри были здесь случайным явлением, которое не могло иметь самого главного корня – симпатий окружающего населения, искони латинского и составлявшего паству Рима. Этим, несомненно, и объясняется, что подобные греческие организации на севере и в центре Италии оказались зафиксированными в папских хрониках и подобных документах норманнской эпохи. Как явление исключительное, особенно после разрыва Западной Церкви с Восточной, они останавливали на себе внимание хронистов, и, поэтому, сравнительно нетрудно восстановить общую картину их постепенного умирания в норманнскую эпоху. Иначе обстоит дело с греческими монастырями южно-итальянскими. Этих последних было очень много, особенно в иконоборческую эпоху, когда, по замечанию одного историка, Южная Италия представляла собою как бы один сплошной монастырь. Наряду с богатыми лаврами, владевшими большими земельными собственностями, имевшими по нескольку храмов и монастырских корпусов, в массе – большинство греческих монастырей там представлялось в виде небольших скитов, разбросанных по горам, лесам, долинам высохших рек и т. д. Будучи лишены необходимых средств, они очень часто довольствовались естественными пещерами для устройства в них храмов, келий. До сих пор еще время не разрушило окончательно остатков этих монашеских общежитий, и на всем протяжении современных Апулии, Базиликаты, Калабрии и Сицилии часто встречаются пещеры, отмеченные следами литургического и житейского монашеского обихода, известные по местам у населения под именем «лавр». Эти греческие монастыри здесь были рядовым явлением, которое могло останавливать на себе внимание хронистов только в случаях экстраординарных, когда в чем-нибудь сказывалось их влияние.

Кроме того, нужно иметь в виду, что большинство их представлялось без истории в собственном смысле, так как возникало в какой-нибудь необитаемой, дикой местности по почину двух-трех подвижников, чаще спасавшихся от гонений иконоборцев, от преследований мусульман и пр. Эти беженцы наскоро устраивали общежитие, храм в первой пещере и т. д. Монастырь разрастался, начинал привлекать к себе сторонников отшельнической жизни. Однако новое нашествие врагов заставляло покидать этот приют и переходить на новое место. Связь с оставленным скитом порывалась совершенно. Конечно, бывали случаи, что покинутое убежище открывали новые пришельцы, реставрировавшее остатки келий, храм и пр. Жизнь вновь закипала на этом месте. Само собою понятно, что при таких условиях история того или другого монастыря подобного типа могла быть только условной, которая и ускользала от современных хронистов.

Всё это в достаточной мере объясняет, насколько нелегко восстановить историю падения греческих монастырей Южной Италии в норманнскую эпоху даже в общих чертах. Приходится довольствоваться лишь эскизными чертами, случайными замечаниями в житийном материале и т. п.

Выше было указано, что в норманнскую эпоху римской курии приходилось считаться довольно серьезно с симпатиями норманнских герцогов к греческому населению южно-итальянских областей. Наиболее реально выливались эти симпатии в благоволении к греческому монашеству. Это последнее было, очевидно, очень влиятельным в среде вообще местного греческого населения, и норманнские герцоги справедливо полагали возможным опереться на них в своей политике. Известно, что еще Роберт Гискард в 1063 году устроил около города Мессины (Сицилия) греческий монастырь св. Григория. Его преемник Рожер I в одном документе, от 1092 года, данном монастырю св. Марии в местечке Мили (на береговом пути из Мессины в Таормину, заявлял, что он считает вполне справедливым восстановлять монастыри и наполнять их иноками.

И действительно, в истории южно-итальянского монашества время его правления отмечено светлыми чертами. В 1080–1083 гг. он построил в Троине (к западу от горного хребта Этны) монастыри Пророка Илии и Архангела Михаила; в 1093 году – монастырь Свв. Апп. Петра и Павла в местечке Итала (к югу от Мессины). Известно, между прочим, имя первого игумена этого монастыря, Герасима, который привел свой монастырь в цветущий вид. В 1098 году Рожер устроил греческий монастырь в честь св. Георгия в местечке Триокала (у подножия св. Анны, к северо-западу от Рибера в Сицилии); в 1099г. – монастырь св. Николая в селении Фико (Сицилия?). В 1100 году в селении Манданикии (около Мессины) был выстроен монастырь в честь Благовещения Богородицы. Из более значительных построек Рожера I нужно отметить: монастырь св. Николая, известный тогда под именем Греческого, близ Бари, монастырь св. Николая в Мариотте (Калабрия), монастырь во имя Богоматери в области Сквиллаче (в Калабрии, к югу от Катанцаро), св. Филиппа в Локрах (недалеко от Джераче) [210].

Помимо основания новых греческих монастырей в Сицилии, Калабрии и Апулии, Рожер I старался поддерживать и существовавшие монастыри. Он жертвовал им земельные владения, приписывал крестьян и т. п. [211]

Одинаково щедр был Рожер и к отдельным инокам, которые обращались к нему с просьбами об основании монашеского общежития. Так, в «актах» Хремеса, греческого подвижника 90-х гг. XI столетия в окрестностях Франкавилы (Сицилия), рассказывается, как однажды Рожер, возвращаясь с одного из своих походов, встретил там греческого анахорета. Удостоенный милостивого обращения, Хремес просил герцога дать ему место для основания монастыря. Рожер поднялся на скалу, на которой подвизался Хремес, и подарил ему на это всё пространство, какое мог окинуть глаз кругом с вершины скалы, вместе со всем населением и природными богатствами [212].

Подобным характером было отмечено отношение к южно-итальянскому греческому монашеству и сына Рожера I норманнского герцога Рожера II (1128–1154). Самым значительным актом в этом отношении Рожера II было устройство в Мессине греческого монастыря Спасителя, который был известен тогда под именем Греческого. В 1059 году Рожер I выстроил здесь небольшую церковь, посвященную Спасителю. Его сын перестроил эту последнюю, приписал к ней земельные угодья, выстроил кельи для монахов греков. Образовался, приблизительно с 1130 г., большой монастырь с уставом св. Василия Великого, существовавший вплоть до XVI века. Интересно собственно административно-правовое положение монастыря Спасителя. Его игумену, который имел сан архимандрита, были подчинены большинство греческих монастырей Сицилии и Калабрии, именно – 31 монастырь в Сицилии и 15 монастырей калабрийских. Между этими последними значились некоторые древнейшие и большие монастыри, например, св. Филиппа Агирского (Мессина), восстановленный Робертом Гискардом, Свв. Апп. Петра и Павла (Итала), устроенный Рожером I к югу от Мессины, св. Григория около Мессины, который был основан Робертом Гискардом в 1063 году на месте победы над сарацинами, св. Панкратия близ Реджио (Калабрия), св. Илии Нового (Калабрийского), св. Георгия в Триокале, основанного Рожером I у подножия св. Анны, к северо-западу от Рибера в Сицилии и др. [213] Таким образом, в первой половине XII века почти все сицилийские и некоторые калабрийские греческие монастыри были подчинены монастырю Спасителя в Мессине.

Весьма возможно, что такая централизация греческих монастырей обязана была внушениям римской курии норманнским герцогам, которые всегда находились под сильным влиянием последней. На самом деле, очень трудно отрицать последнее, если иметь в виду ту церковную реформу, которую проводили так сильно, хотя и очень постепенно, папы норманнской эпохи. Эта реформа, как говорилось выше, исходила из особенных полномочий римской курии, которые она получила от норманнов, вручивших ей права надзора и непосредственного распоряжения церковными делами приобретенных областей. Однако, если это право легко было осуществлять на практике в Церковной области и вообще на севере Италии, где преобладал латинский элемент населения, то в отношении собственно Южной Италии дело осложнялось по естественным причинам. Здесь было невозможно подчинить греческие монастыри какому-нибудь латинскому аббатству: исконные симпатии населения к греческому мешали бы политике пап, и те не достигли бы своей цели. Нужно было средство для постепенной латинизации. Таким средством и была указанная централизация греческих монастырей около одного греческого же монашеского общежития в Мессине, которая избавляла римскую курию от необходимости разбрасываться в проведении своей реформы и позволяла сосредоточить всё внимание и энергию на одном главном опорном пункте, чрез который можно было реагировать и на подчиненные ему монашеские центры. Косвенным, но сильным, подтверждением этого может служить то обстоятельство, что при норманнах в областях с преобладающим латинским населением греческие монастыри подчинялись латинским аббатствам. Так, в ту эпоху Монтекассинскому монастырю был приписан монастырь св. ап. Петра в Таренте, к монастырю Пресвятой Троицы в Венозе (около Монте-Вултуре) – монастырь св. Николая в Морбане (диоцез Венозы), к монастырю св. Марии в Кур-Зосимо – монастыри: св. Георгия в Пископио (в окрестностях Монтелеоне в Калабрии), св. Марии в Пертозе (к юго-востоку от Монте-Албурно), св. ап. Петра в Брагале и св. Адриана в Россано; аббатство Пресвятой Троицы в Милето, основанное в 1081 году Рожером I, получило в свое ведение монастыри и церкви в Джераче, Палеокастро, Стило и Сквиллаче [214].

Подобное положение было также греческих монастырей, разбросанных по Апулии. Большинство их было подчинено знаменитому монастырю греческому св. Николая Казулянского около Отранто, основанному в 1099 году игуменом Иосифом при содействии герцога Тарентского и Антиохийского Боэмонда. Неутомимый Ш. Диль нашел в одном документе из Туринской библиотеки указание на то, что монастырю св. Николая около Отранто были подчинены греческие монастыри в окрестностях Васто, Поликастро, Трулаццо, Мелендуньо, Алессано, Кастро и Минервино. Следовательно, почти вся Апулия в отношении греческих монастырей была также централизована около одного монастыря. В свою очередь этот последний был непосредственно подчинен Риму. В указанном выше документе есть прямое доказательство, что при игумене Нектарии (1220–1235 гг.) монастырь находился в ведении архиепископа Отранто Танкреда и платил римской курии ежегодно определенный налог. В средине XIII века эта зависимость вылилась в форму прямого вмешательства Рима в дела монастыря. Так, 19 ноября 1267 года римский кардинал Рандульф освящал одну церковь в монастыре и перевел, по неизвестной причине, из Казулянского монастыря в монастырь св. Вита, около Тарента, игумена Василия [215]. Этот факт достаточно характерен не только для внешне-административного положения греческого монастыря конца эпохи норманнов и начала так называемого анжуйского периода истории Южной Италии, но и для суждения о внутренне-религиозной стороне жизни его. На самом деле, несмотря на столь позднюю эпоху, когда разница между восточной и западной Церквами всё более обострялась на практике, и, например, бенедиктинские монахи монастыря св. Арх. Михаила в Милето третировали, как еретика, игумена монастыря св. Марии в Патире [216], легат римской курии Рандульф освящает храм греческого монастыря. Очевидно, уже в XIII веке южно-итальянские монастыри, греческие, в отношении догмы шли на некоторый компромисс с представителями латинского культа, вынужденные к тому создавшимся положением вещей, когда непосредственная, так сказать, корректирующая связь с Византией была уже невозможна. Хотя, нужно заметить, сношения греческих монастырей Италии с Византией еще продолжались. Так, известно документально, что Варфоломей, игумен патирского монастыря св. Марии, ездил в Константинополь при Алексее I Комнене (1081–1118) [217], в 1179 году архимандрит Нектарий, игумен монастыря св. Николая Казулянского представительствовал от имени Восточной церкви на Латеранском Соборе папы Александра III и обличал там латинян [218]. Однако эти факты еще недостаточны вполне для характеристики отношений южно-итальянских греческих монастырей к константинопольскому патриархату норманнской эпохи. Во всяком случае, это не были отношения административно-правовые, а скорее чисто нравственные, признание добровольное высокого авторитета первосвятителя Восточной Церкви и руководство традициями последней в вопросах практики.

Итак, в XII и начале XIII вв. церковная реформа в отношении южно-итальянских монастырей, можно сказать, была почти закончена: большинство греческих монастырей на всем протяжении Апулии, Калабрии и Сицилии были поставлены под надзор крупных монастырей, которые, в свою очередь, были подчинены Риму. Правда, некоторые греческие монастыри были освобождены норманнскими герцогами от всякой власти церковной и светской, сделались вполне автокефальными. Так, известно, что Рожер II в 1137 году освободил от надзора монастыря Спасителя в Мессине: монастырь св. Георгия в Триокале (Сицилия), монастырь Святого Ангела в Броло (на береговом пути из Мессины в Палермо) в 1144 г., подобная привилегия была также дана монастырю св. Филиппа Агирского [219]. Однако подобные редкие случаи автокефальности греческих монастырей Южной Италии были только исключениями из общего положения.

Отсюда, можно считать достаточно установленным фактом, что в XII веке южно-итальянские греческие монастыри находились под сильным латинским влиянием. Представители римской курии часто вмешивались в их жизнь, стараясь добиться их полной латинизации. И, действительно, их старания в некоторых случаях достигали результатов: особенно это нужно сказать о правлении Вильгельма Злого (1154–1166), когда начались настоящие гонения на греческих иноков. Из этой эпохи известны случаи обращения греческих монастырей в латинские, переход греков к латинскому церковно-богослужебному уставу и пр. [220] Особенно характерным показателем степени влияния латинской церковной среды на греческие монашеские общины Южной Италии XII–XIII вв. служат, несомненно, остатки церковного искусства в сохраняющихся развалинах пещерных храмов греков на всем протяжении Южной Италии. Известно, что иконография Восточной Церкви всегда была дисциплиной догматической, поскольку признавала иератизм типов даже в сфере «доличного». Работа иконописца определялась здесь не собственным «домышлением», а указаниями иконописного подлинника. В этом главное различие между иконографией восточной и западной; последняя очень рано начала принимать отступления от этой традиции, постепенно сглаживая разницу между иконописью и живописью. Достаточно самого беглого знакомства с фрагментами настенной росписи в подобных храмах, чтобы видеть, что чем ближе тот или другой храм к IX–X вв., тем чище его фрески, свободнее от живописного элемента. Ш. Диль открыл в гроте в Карпиньяно (к северо-западу от Отранто) фрагменты, датированные 959 годом, руки греческих иконописцев Евстафия и Феофилакта, которые, по его словам, говорят о чистых традициях византийского искусства [221]. Наоборот, чем дальше роспись от X века, тем сильнее сказывается в ней чисто латинская манера письма, тем больше в ней данных говорит о порче вкуса иконописца, увлечении латинской живописью.

Минувшим летом (1914 г.), при осмотре пещерных храмов Апулии, мне приходилось не один раз открывать гроты со следами чисто западной манеры письма. Особенно характерным в этом случае оказался грот св. Николая в Паладжанелло, в котором, наряду с фресками византийскими («Деисус» апсиды), на столпах и арках сохранились фрагменты позднейшей работы, которые приходится датировать не ранее XIII века [222]. В росписи гротов, которую необходимо датировать таким поздним временем, встречаются прямые нарушения византийского иконописного подлинника в трактовке того или другого сюжета, есть композиции вполне западного типа, отмеченные характером драматизма, более чем неумеренного, который всегда осуждался Восточной Церковью. Таков грот св. Прокопия около Монополи (Апулия), где в апсиде находим Вседержителя на престоле с «предстоящими», держащего в руках крест с Распятым (правая нога положена на левую) и испускающего на Него Св. Духа из уст. Интересно, также, что в росписях гротов от норманнской эпохи чаще встречаются титулы латинские, которые, по местам, видно хорошо, заменили греческие. В одном гроте (св. Власия) в 4–5 верстах от станции S. Vito dei Nоrmanni (в области Бриндизи), который датируется надписью греческой 1197 года, я встретил титулы на обоих языках [223].

Само собою понятно, что всё это сильнейшим образом говорит о латинском влиянии на церковную среду греческих монастырей Южной Италии, которые в этом отношении в норманнскую эпоху, по справедливому замечанию Шаландона, переживали сильный кризис [224].

Однако нет нужды переоценивать факты и смотреть слишком пессимистично на положение южно-итальянских монастырей греческих норманнской эпохи. Внешнее положение их изменилось, но внутренняя жизнь их по-прежнему была отмечена близостью к Востоку, верностью его исконным уставным законоположениям. Удаленные от Византии, южно-итальянские греческие подвижники почерпали из себя самих энергию и силы на ведение аскетического образа жизни. Агиография знает не один пример высокого подвижничества в их среде. Еще в XI веке были известны святостью своей жизни св. Варфоломей, четвертый игумен Криптоферратского монастыря, св. Филарет, прославивший Савлинский монастырь Илии в Калабрии.

Составитель «жития» Варфоломея, его преемник по игуменству в Криптоферратском монастыре, Лука повествует, что Варфоломей получил духовное воспитание под руководством св. Нила, основателя и первого игумена, с которым он проводил ночи за чтением Свящ. Писания и изъяснением труднейших мест. От своего наставника Варфоломей воспринял начала строгого аскетизма и вел жизнь сурового подвижника. Отказываясь от всяких удобств, Варфоломей каждую ночь уходил из своей кельи к развалинам какой-то древней стены, под которой устроил себе жесткое ложе из камней, и там давал отдых своему телу. Однажды, по словам Луки, диавол, ненавидевший св. подвижника, обрушил стену, под которой был Варфоломей; однако ни один камень не задел его, и он был совершенно невредим. Благодаря своей энергии и высокому личному примеру, Варфоломей скоро должен был расширить монастырь, так как явилось много желавших подвизаться под его руководством. Слава о подвигах и святости жизни криптоферратского игумена обратила на него внимание и Рима. Сам папа Бенедикт IX обращался к нему за помощью, прося молитв и советов, как изгладить ему свой один тяжелый проступок. Варфоломей был известен также и за пределами римской Кампании. Однажды герцог салернский вторгся в области герцога Гаеты, захватил его самого в плен и отвел в Салерно. Никакие просьбы и старания гаетян вернуть своего правителя не достигли цели. Они обратились к Варфоломею за помощью. Он сам отправился в Салерно и, по его заступничеству, герцог Гаеты был освобожден. Мирно почил Варфоломей в 1065 г.

Другой представитель южно-итальянского греческого монашества и выразитель его идеалов Филарет происходил из Сицилии. Юношей восемнадцати лет он должен был, вместе с родителями бежать на материк, в Калабрию, так как сарацины сделали нападение на его родину и начали преследовать христианское население острова. Это было во время морской экспедиции Маниака, посланного императором Михаилом Пафлагоном с флотом против мусульман, т. е. в 1038 году Беженцы основались в маленьком городке Сенополи (область Реджио), недалеко от обители Савлинской св. Илии [225]. Почувствовав склонность к монашеской жизни, юный Филарет удалился в монастырь Илии. Принятый в число братии, он скоро обратил на себя внимание игумена строгим исполнением обетов и правил восточных подвижников [226]. Ревностно проходя пастушеское послушание, Филарет старался удаляться от населенных мест, избирал пустынные уголки и предавался там безмолвию и благочестивым размышлениям, терпя подчас голод и стужу. Получив новое послушание – место садовника, он с ревностью предался ему; сам сделал себе род шалаша и продолжал подвизаться в полном молчании, лишая себя даже необходимого питания [227]. Никогда не имея никакой собственности, Филарет находил возможность благотворить нищим, странникам, служа в этом высоким примером для своей братии. Она с удивлением смотрела на его подвиги, когда он, например, целую ночь выстаивал без всякого прикрытия в ледяной воде протекавшей около монастыря реки [228]. Скончался он 50 лет в 1070 году, прославленный, как чудотворец [229].

8. Внутреннее состояние южно-итальянских греческих монастырей в норманнскую эпоху

Выше было замечено, что в норманнскую эпоху греческие монастыри Южной Италии продолжали оставаться в отношении своего церковного быта близкими к Востоку. Это имеет значение, главным образом, как показатель того, насколько устойчивы были их принципиальные обоснования своей жизни вдали от непосредственного источника этой последней.

Нет нужды подробно останавливаться на этом вопросе, достаточно указать на один очень характерный пример этого рода, на монастырь св. Николая Казулянсого, около Отранто, история которого стала доступной исследованию, благодаря открытым Ш. Дилем документам в Туринской библиотеке. Этот греческий монастырь был центром греческой культуры не только в Апулии, но, можно сказать, во всей Италии своего времени. Выше было указано, что его игумены находились в частых сношениях с Византией и даже в некоторых случаях служили как бы посредниками между Римом и Востоком. Характерно в этом случай одно замечание игумена этого монастыря Нектария, управлявшего в 1220–1235 гг.: он называет своих сподвижников «странствующими пилигримами в стране чужеземцев» [230], которые в своем монастыре собирали все, что им напоминало их древнее отечество. Этому тяготению к Византии не мешала ни зависимость игуменов от Рима, ни вообще то сильное латинское влияние, под которым, как мы видели выше, находились все южно-итальянские греческие монастыри в норманнскую эпоху. Здесь был греческий язык, греческие книги, восточная церковно-богослужебная практика. Ш. Диль открыл в упомянутой библиотеке значительную часть Типикона, который был написан в 1174 году «монахом и недостойным игуменом Николаем», и «Ипотипосис», писанный тем же Николаем в 1160 году [231]. Этот игумен в истории Казулянского монастыря был наиболее видной фигурой. По словам Ш. Диля, это был «философ и дипломат, библиофил и ученый, полемист и государственный муж», принимавший активное участие в спорах Рима и Византии. В то же время, он заботился о своем монастыре, сам старался подавать примере своим сподвижникам строгостью жизни, неуклонным выполнением устава и традиций, постоянным трудом. Так, например, собирал и сам копировал греческие рукописи [232].

Внутренний распорядок жизни в монастыре св. Николая вполне отвечал уставным предписаниям основателя восточного монашества св. Василия Великого. Особенно строго проводилось в нем воздержание. Круглый год монахам разрешалось вкушать только овощи и рыбу; мясо, сыр, яйца были строго запрещены. Иногда разрешалось принимать немного вина. Каждую неделю, в понедельник, среду и пятницу монахи постились, если эти дни не совпадали с каким-нибудь большим праздником в честь Спасителя, Богоматери, Предтечи, Апостолов и одного из Святых, под покровительством которого находился монастырь. Великим постом воздержание становилось строже: рыба была совершенно запрещена; иноки вкушали только хлеб и сваренные в воде бобы. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что в монастыре св. Николая в некоторые дни Великого поста то запрещалось совершенно вино, то бобы заменялись некоторыми овощами или грецкими орехами; наконец, с вечера четверга Страстной недели до полуночи субботы монахи не вкушали ничего. В канун Рождества Христова, на Крещение и на Троицын день все иноки, после литургии не шли в трапезную, как обычно, но оставались в притворе и там, все вместе, вкушали один лишь благословенный хлеб. В день Успения Богоматери, после литургии, за которой происходило благословение винограда, иноки вкушали его с хлебом в самой церкви «по древнему обычаю», как замечает открытый Дилем манускрипт. Монастырский устав предписывал инокам св. Николая за трапезой соблюдать полное молчание, каждый после трапезы должен был возвращаться в свою келью, не задерживаясь за праздной беседой в кельи другого брата.

Не менее строго определял поведение иноков монастырский устав и за стенами обители. Так, обращает внимание предписание, чтобы вне монастыря его подвижники вели себя самым скромным образом, не разговаривали без особой на то нужды, не смотрели на женщин и на «другие бесполезные предметы», но в пути непрестанно творили бы молитву, опустив глаза долу. Виновные в неисполнении всего этого карались отлучением на две недели [233].

Подобной строгостью было отмечено поведение и настоятеля монастыря. Он живет, как все иноки, просто, не носит роскошных одежд, не имеет предметов из драгоценных металлов и камней, не приобретает себе собственности. Если ему нужно оставить на время свой монастырь, он не должен пользоваться лошадьми или мулами, но следовать примеру Спасителя, Который всегда совершал путь пешком. Ни игумен монастыря, ни сама обитель не могут иметь слуг, потому что человек есть образ Божий. Все иноки должны в равной мере участвовать в монастырских работах [234].

Все подобные монастырские правила, согласно положению, какое занимал монастырь св. Николая в норманнскую эпоху, имели силу и должны были исполняться также во всех отдельных небольших скитах, разбросанных кругом него по горам и пустынным местам, где обитали ревнующие об особенной строгости монашеской жизни. Выше мы упоминали, что, согласно установившемуся обычаю, некоторые опытные из братии уходили за стены обители, жили в пещерах и там проводили время в постоянном молитвенном подвиге, возвращаясь в монастырь только для участия в воскресном богослужении. В общем распорядке жизни они подчинялись уставу, которым жила их обитель. По уставу монастыря св. Николая, игумен имел неослабный надзор и за этими анахоретами. То же самое нужно сказать и относительно монастырей апулийских, которые были подчинены, как мы видели выше, игумену Казулянского монастыря. Помимо чисто нравственной и административной связи их с последним, существовала связь, так сказать, интеллектуальная. Из открытых Дилем документов видно, что в монастыре св. Николая была богатейшая библиотека, из которой выдавались книги всем инокам. За этим же приходили сюда иноки из других монастырей, о которых мы упоминали. Был определен строго даже порядок выдачи книг: так, один священник, Рихард, получил книгу в библиотеке от иеромонаха-экклезиарха Саввы в присутствии иеромонаха Иоанна. Сюда приходили за книгами даже из Бриндизи. На основании некоторых замечаний в туринских манускриптах, можно приблизительно определить состав этой, славившейся по всей Апулии, монастырской библиотеки. Здесь было много книг религиозного и литургического содержания: Евангелия, евхологии, минеи, триоди, октоихи, типиконы, книги пророков, сборники песнопений, псалтыри, лексиконы, списки литургии св. Василия Великого; наряду с такими, были книги вообще богословского содержания: творения свв. отцов, различные благочестивые размышления и пр. Имелись книги светского содержания: Аристотель, Аристофан. Библиотека монастыря постоянно пополнялась покупками готовых манускриптов и каллиграфической деятельностью самих игуменов и всех иноков. Существовали особые наказания за небрежное отношение к своему делу монастырских каллиграфов: за неточное копирование оригинала, за неверную расстановку знаков препинания, за порчу рукописей и т. п. В монастыре св. Николая ценили каллиграфический труд, существовало даже особое наказание для того, кто приходит в помещение переписчиков и мешает им своими праздными «новостями». Из всего этого видно, как ценился их труд. Этому вполне отвечало также воззрение на монастырскую библиотеку, как на особое святое место: чтение и изучение считалось делом богоугодным, равным молитвенным подвигам. Устав монастыря предписывает читать, чтобы «избегать дурных мыслей» [235].

В таких чертах рисуется жизнь иноков монастыря св. Николая около Отранто в норманнскую эпоху. Несмотря на сильное латинское влияние, под которым он находился, его быт определялся теми же принципами, как и прочих греческих монастырей Востока. Он не отличался от них ни церковно-богослужебной практикой, ни общим распорядком своей жизни, ни характером собственно подвижничества. Около него также группировались меньшие монастыри, небольшие скиты и отдельные анахореты. Устав соблюдался один, во всем был проведен один принцип воздержания и внешней скромности, который даже деятельность и поведение игумена заключал в строгие рамки.

В заключение настоящего схематического очерка нелишне привести характеристику вообще той роли, какую сыграли южно-итальянские греческие монастыри. Эти последние «скоро стали очагами богословской, философской и литературной культуры, убежищами, в которых нашли себе приют научные и литературные предания классической Эллады. В них сосредоточивалось все, что эллинизм имел наиболее совершенного и возвышенного. О цветущем состоянии научно-просветительной жизни греческих обителей достаточно свидетельствуют – прекрасный греческий язык, которым написаны жития святых, составленные в этих монастырях в IX–X столетиях, а также обширная эрудиция, которую обнаруживают их авторы в отношении Свящ. Писания, творений свв. отцов, даже трудов выдающихся светских писателей. О нем же много говорит и громадное число греческих манускриптов, написанных калабрийскими монахами и в большинстве отличающихся редким изяществом и правильностью. В самом Константинополе едва ли было что лучшее. Свет наук и искусств, процветавший в греческих монастырях, широкою волною разлился по всей Южной Италии и произвел чудное действие. Латинская страна, окутанная непроницаемым мраком варварства, превратилась в греческую и культурную. Население ее усвоило, вместо латинского, греческий язык. В X веке по-гречески говорили жители всей Калабрии и Апулии. Эллинская речь звучала в Капуе, Салерно, Санта-Северине, Бари, Беневенте, Таренте, Реджио, Россано, Сквиллаче и т. д. Масса местных названий, заимствованных из греческого языка, также свидетельствует о распространенности эллинского населения. Вместе с тем, монахи распространили в стране и эллинскую науку. В устраиваемых ими при монастырях школах они преподавали греческий язык – язык Восточной Церкви, и православное богословие во всех его видах. Кто желал учиться, тот находил в монастырях пищу, приют и учителей. В то же время рукописи, написанные монахами, расходились по всей стране, а библиотеки были открыты для всех, стремившихся к знанию. Благодаря такой деятельности монахов, Южная Италия сделалась убежищем эллинских знаний, вторично пережила свою классическую эпоху [236].

См. окончание Часть 3

Греческое монашество в Южной Италии и его церковное искусство

Подготовка электронного текста: М.Г. Талалай

C книгой Н.Д, Протасова, как с инициирующим путеводителем, в 2005 г. я впервые объехал самые важные пещерные храмы в Апулии. Добраться к ним было не так просто, но автору книги приходилось много труднее — в своих письмах к коллегам он рассказывал о злоключениях русского византиниста в италийской глубинке в начале прошлого века (однажды крестьяне на него даже спустили собак, однако были и просвещенные доброжелательные патеры — их имена Протасов называет). Обидно было, что его подвиг остался втуне – современная итальянская историография, обильная в отношении "пещерной культуры", как теперь принято называть этот уникальный итало-византийский феномен, отечественного первопроходца не знает. А ведь он первым описал и сфотографировал многие итало-греческие памятники, только вот опубликовать их не успел… В 1915 году в Сергиевом Посаде вышел его вводный, «теоретический» труд о греческом монашестве (ниже представляемый), с анонсом о грядущем продолжении искусствоведческого плана. Оно, по понятным причинам, не вышло, а колоссальный фотоархив византийских фресок исследователя пока не обнаружен. Сам Протасов, несмотря на социальное происхождение (сын тульского протоиерея) и дореволюционную профессию (преподаватель Московской Духовной академии), уцелел и даже продолжил свою ученую деятельность как археолог, но с церковной тематикой и с Италией было покончено.

Спустя век его трактат сохранил свое значение: поразительно, как молодой ученый (ему было тогда 28 лет) уверенно чувствовал себя в культурных пространствах Византии, средневековой Италии, Ренессанса. Конечно, книга нуждается в научном переиздании, и я чаял это последние десять лет, но не сподобился. Пока же с текстом можно ознакомиться на данном сайте (при его подготовке использована новая орфография; к сожалению, греческий шрифт, а также некоторые диакритические знаки перенести в интернет-версию не удалось). – М.Т. 

Фреска в гроте S. Biagio (см. Приложение, § 2; фото Максима Василенкова, 2013) 

Содержание

1. Греческое влияние в Италии

2. Греческие монахи и греческий культ в Италии

3. Эмиграция греческих монахов в Южную Италию в иконоборческую эпоху

4. Невзгоды греческих монахов в Южной Италии в IX и следующих веках

5. Политические обстоятельства, вызвавшие в южно-итальянских провинциях Византии латинское влияние

6. Церковно-политическое положение Южной Италии в норманнскую эпоху

7. Греческие монастыри в Италии в норманнскую эпоху

8. Внутреннее состояние южно-итальянских греческих монастырей в норманнскую эпоху

Приложение

Изображение св. Николая Мирликийского по фрескам некоторых пещер Апулии, принадлежавших греческим монахам

§ 1. Крипта S. Lucia

§ 2. Грот S. Biagio

§ 3. Пещерный храм S. Nicola

§ 4. Крипта Madonna dei Miracoli

Часть 1

1. Греческое влияние в Италии

Помимо естественной близости итальянского полуострова к греческому востоку, сношения между ними сделались регулярными с момента основания императором Константином новой столицы империи на месте древнегреческой колонии Византия. Если это перемещение политического центра, с одной стороны, вызвало некоторую романизацию Босфорской области, то, с другой стороны, оно же усилило греческую колонизацию на берегах Средиземного и Адриатического морей.

Однако латинское влияние на севере и в центре Италии было слишком сильно, чтобы греческий элемент мог укрепиться в этих областях. Ему оставалась береговая полоса от Сицилии вплоть до Адриатики – Калабрия и Апулия, или область Отранто [1]. Это пришлое население постепенно свыкалось с новой областью, заражая ее своим бытом, своими национальными особенностями. Здесь оно было спокойно за свой язык и культуру, потому что греческое влияние не прекращалось с соседних берегов греческого полуострова, кроме того, оно было далеко от средней полосы Италии, которая очень рано начала подвергаться нашествиям варваров.

Греческое влияние сказывалось в эту начальную эпоху влияния востока на запад в литературе, культе и искусстве. Еще до окончательного разгрома остготской империи в Италии полководцами императора Юстиниана, греческое влияние определяло архитектуру и декорацию храмового зодчества, и симпатии равеннских епископов к византийской церковности были так сильны, что греческие мозаичисты на самом видном месте в храмах помещали портретные изображения императора Юстиниана с Феодорой. Почтение к последнему, признание его церковного патронажа было подчеркнуто нимбом, хотя, например, епископ Максимиан на той же мозаике был представлен без этой эмблемы высокого ранга.

Учреждение в Равенне наместничества византийского императора для прямого, в идее, надзора и управления жизнью вновь оккупированной области, естественно, усилило греческое влияние, внесло греческие элементы в быт последней. С этого времени начинается эллинизация, в собственном смысле, латинской страны, как естественный результат желания византийской политики удержать за собою Италию. И хотя было трудно освободиться сразу от латино-остготского влияния, и долгое время администрация еще была в руках местных нобилей [2], однако Византия постепенно передавала административно-общественные и церковные функции грекам по происхождению. В этом последнем отношении Византии приходилось прибегать к поспешным и твердым мерам. Причина лежала в наличности особой римской партии в среде населения Италии, которая была слишком далека от полного согласия с восторгами массы по поводу освобождения от варваров [3]. Несомненно, что эта партия вдохновлялась, прежде всего, представителями римской Церкви, всегда чуждавшейся византийской патриархии и боявшейся, что политическая зависимость от византийского императора может превратиться и в церковно-религиозную. Логически это повело бы к ослаблению и вообще римского понтификата. Доля правды, конечно, в таких опасениях была, потому что в теории и в исторической действительности верховный правитель Византии был «Imperator et sacerdos» [4], и, следовательно, римской церковной власти нужно было, в конечном итоге, считаться с таким положением нового главы Италии. И особенно в эпоху императора Юстиниана римский понтификат должен был заботиться о сохранении своей самостоятельности.

Этим, прежде всего, и объясняется та осторожность в сношениях римского папы с византийским двором и церковной властью, которая, по мере ослабления византийского влияния в Италии, превращалась в прямую вражду и кончилась игнорированием церковного авторитета Востока.

Византийское влияние постепенно проникало в общество, культуру, язык [5]. Церковная среда в первое время оставалась в стороне от византийского влияния. Однако с течением времени, и она должна была уступить. Не только в самой Равенне, но даже в Риме высшие церковные должности замещались греками, которые вводили в практику византийские обычаи, эллинизировали самую идеологию латинской церковной среды. Так, в эту эпоху, например, в Градо патриархом был назначен некто Илия, грек по происхождению, в Неаполе епископствует Димитрий, в Сильва-Кандиде – Никита и т. д. [6] При папском дворе, в конце VII века, встречаются пресвитеры с греческими именами: Феофан, Сергий, Феофилакт и др. Эти греки представительствуют от имени римского понтификата на Соборах Востока, в качестве легатов посылаются к византийским императорам и т. д. [7]

Уже к VII веку в самом Риме было много греческих клириков, которые принимали участие, например, на Соборе 649 года. Хронист говорит, что на этом последнем были «graeci jam per annos haditabtes in hac Romana civitate» [8]. Это обстоятельство очень важно, так как показывает степень влияния и положение греческих клириков в среде римского духовенства: они являлись вполне равноправными с последним и могли оказывать прямое влияние в церковной и светской среде.

Этому вполне отвечало и то прогрессивное эллинизирование общественных слоев Италии, какое наблюдалось после V века. Византийские чиновники, клирики старались в новой среде не терять своей связи с родиной, практиковали свои обычаи, греческую речь, церковные особенности. Естественно, что это служило положительным примером и для латинского населения. Исконная аристократия также не могла устоять пред новым влиянием; римские нобили копировали византийский быт, одежду, привыкали постепенно к греческому языку, входя в сношение с византийскими семьями, прибывшими из Греции. Нарождалась постепенно новая, эллинизированная аристократия, которая, подчас и против воли, привыкала смотреть на родину, как на провинцию великой Византии. То же самое происходило и в низших слоях населения, пополненных пришлым, из митрополии, греческим элементом [9].

Несмотря на осторожное, в начале, противодействие со стороны латинского понтификата, греческое влияние сильно сказывалось и в местной церкви. Логически это оправдывалось тем, что в анализируемую эпоху еще не существовало резкой церковно-богослужебной разности между практикой греческой и латинской. Единственно, что разделяло в культе, был язык. Отсюда, например, церкви S. Maria Antiqua и S. Agnessa fuori le mura с их греческими фресками и практиковавшимся там греческим богослужением не производили на латинян впечатления еретических, чуждых по принципам латинским храмам. С VII века римской Церковью часто управляют папы по происхождению – греки, сирийцы и др. [10] Таковы, например, были: Феодор, грек, сын епископа Феодора, из Иерусалима, правивший в Риме с 642 по 649 гг., Иоанн V, сириец, из Антиохии, с 685 по 686 гг. Сергий, также сириец, из Антиохии, с 687 по 701 гг., Иоанн VII, грек, с 705 по 707 гг. [11] Некоторые папы, по происхождению итальянцы, знали греческий язык, что подчеркивает хронист [12], следовали чисто греческой практике в праздновании памяти некоторых святых [13]. Папа Иоанн VII «basilicam sanctae Dei Genitricis, quae Antiqua vocatur picture decoravit, illicque ambonem noviter fecit» [14]. Как стенная роспись (в церкви s. Maria Antiqua), так и верхний подиум амвона, в настоящее время открыты наукой; стиль росписи чисто византийский, титла греческие, – особенно интересна подпись по борту подиума: греческая и латинская. Следовательно, римские понтифексы одинаково со вниманием относились к латинским и греческим храмам, потому что те и другие в их глазах не разнились принципиально. Такое различие появилось значительно позже.

Это обстоятельство уже a priori позволяет предположить, что очень рано в Италии вообще и, в частности, в самом центре латинской церковной власти существовали храмы и даже целые монастыри восточных пришлецов. Так, например, папа Донус (676–678) «reperit in urbe Roma, in monasterio quod appellutur Boetianum, Nestorianitas, monachos Syros, quos per diversa monasteria divisit. In quo praedicto monasterio monachos Romanos instituit» [15].

Этих немногих фактов достаточно, чтобы видеть, в каком положении находились пришлые с востока клирики и монахи в Риме до периода иконоборчества. Церковная власть принимала их в общение, позволяла объединяться, иметь свои храмы, монастыри, пользоваться своим языком, церковными традициями. Но, вместе с тем, своим надзором она определяла нормы их внутренней жизни: то, что являлось резким уклонением от общецерковной догмы, одинаковой на западе и востоке, всё это исправлялось чисто дисциплинарными мерами. И папа Донус, разославший по разным монастырям сирийских монахов из их монастыря в Риме, когда обнаружился их несторианский образ мыслей, действовал вполне правомерно, без вмешательства в неподлежавшую ему среду.

Однако нужно иметь в виду, что такое благоволение к восточному элементу в центре латинизма было случайным, как случайны были восшествия на престол римских владык греков, сирийцев и др. Национально-римская партия должна была всегда с некоторым недоверием, опасением относиться к росту влияния востока в Риме. В том неустойчивом политическом положении Италии, в каком она находилась с конца IV века, прямые потомки античных римлян могли мечтать о политической независимости особенно от Византии, где церковная власть часто оказывалась простым орудием в руках светской власти. Между тем, уже в середине VI века Византия нашла в Италии, в лице церковных владык Рима, могучую, хорошо организованную, сильную своим влиянием на западе власть. Она молча подчинилась неизбежному ходу вещей, но не могла признать авторитета императора в церковных делах запада [16]. Конечно, сторонников своей политики церковная власть Рима находила только в латинских кругах населения; греческое многочисленное население Сицилии, Калабрии и области Отранто было всегда на стороне Византии, верно ее политическим и церковным взглядам и традициям. Здесь, вдали от центра латинизма, росло и ширилось восточное влияние, сюда прибывали клирики, монахи, образовывали церковную общину под авторитетом византийского патриарха [17]. В собственном же смысле подвластными епископы Сицилии и Калабрии были римскому престолу. Еще папы – Лев Великий в послании от 21 октября 447 года, Геласт в послании от 11 марта 494 года – требуют от последних полной покорности Риму, признания его авторитета в Южной Италии [18]. Особенно ревностно доказывал это папа Григорий Великий, в VI веке, начавший постепенно латинизировать эти области, вводя, например, целибат для иподиаконов и пр. [19]

Эти и подобные им послания очень характерны, как показатель того, что очень рано епархиям Южной Италии искусственно навязывался авторитет римской Церкви. Следовательно, не только само население, в массе, но и клирики, епископы, быть может, получившие сан в Риме, были далеки от свободного признания авторитета римского главы. Отношения с последним не были прочны, и особенное развитие, высокая святость и личный аскетизм византийского духовенства всегда притягивали к себе также ставленников Рима в южных областях Италии [20].

Итак, вплоть до конца VII века восточное влияние было очень сильно в церковной и общественной среде Италии. Греческое население Южной Италии, в частности, должно было особенно живо чувствовать свою связь с Византией после утверждения в Равенне наместника византийского императора.

2. Греческие монахи и греческий культ в Италии

В распространении по Италии византийских идей, церковно-богослужебных традиций, языка и т. п. большую роль сыграли греческие монахи.

Выше было указано, что еще на Латеранском Соборе 649 года, при папе Мартине I, участвовало много греческих монахов, по просьбе которых, между прочим, постановления этого Собора против монофелитов были переведены на греческий язык [21]. Этот факт с очевидностью доказывает, что уже в половине VII века в самом Риме было несколько греческих монастырей, составлявших как бы автокефальную группу, с которой считалась латинская церковная власть. Так, монастырь св. Анастасия, находившийся около собора S. Paolo fuori le mura, был населен греческими монахами [22]; в VIII веке папа Адриан реставрировал в нем egumenarchium [23]: этот термин доказывает, что и при папе Адриане в VIII веке в монастыре св. Анастасия были монахи-греки (c конца XII века он перешел армянам [24]).

На Авентинском холме греческие монахи основали монастырь, вскоре после смерти матери папы Григория Великого, и посвятили его св. Савве (531 г.) в подражание иерусалимскому монастырю того же имени. Первый раз этот монастырь упоминается в житии св. Григория, епископа Джирдженти, написанном в VII веке. В XII веке монастырь св. Саввы перешел в руки аббатства Клюни [25]. В самое последнее время под существующей доселе, на месте греческого монастыря, церкви S. Sabas открыта нижняя церковь, фрагменты фресок из которой помещены в витринах по стенам верхней церкви; некоторые из них датируются V–VI вв. [26] Между этими фресками есть интереснейший фрагмент: на одном куске штукатурки сохранилась верхняя часть изображения группы из 4–5 монахов с бородами, в остроконечных черных куколях и таких же одеждах восточного покроя (широкая мантия): титл нет. Стилистические особенности позволяют сопоставлять эти изображения с полуразрушенной фреской на западной стене правого придела (алтарь) церкви S. Maria Antiqua в Риме же. Там представлен Cвятой [27]: голова в таком же куколе, желтый нимб, длинная черная одежда в виде мантии. Фреску, указанную из S. Sabas, можно датировать VII веком.

Несомненно, подобный же греческий монастырь был у подножия Палатина, на месте, где в настоящее время открыта интереснейшая церковь S. Maria Antiqua. В науке еще пока не решен окончательно вопрос о ее происхождении [28], однако есть все данные принять мнение П. Лугано, издавшего некоторые документы к ее истории, что, если эта церковь и не была закончена к 650 г., то, во всяком случае, начала строиться при папе Мартине I (649–655) [29]. Церковь S. Maria Antiqua упоминается уже в «Анониме» известном под названием «Einsiedlense», который датируется концом VII или самым началом VIII века [30]. Исторически известно, что ее стены были покрыты фресками при папе Иоанне VII (705–707), при котором «noviter» был устроен и амвон [31]. Мраморная плита от этого амвона (подиум) в настоящее время открыта, она носит имя папы Иоанна VII [32]. Равным образом, открыта фресковая роспись, которая датируется, в некоторых своих частях, даже VI веком (Богоматерь с Младенцем и Архангелами с правой стороны главной апсиды) [33]. Между святыми встречаются отцы подвижники греческой и римской Церквей; между прочим, наличность и изображения св. Василия Великого, регламентатора восточного монашества, и некоторых подвижников востока в куколях и черной же схимнической одежде дало возможность науке утверждать, что на месте церкви S. Maria Antiqua был греческий монастырь [34]. Последнее подчеркивается также слишком большим хором, занимающим почти две трети среднего пространства церкви.

Во второй половине VII века в Риме существовал сирийский монастырь, называвшийся «Boetianum»: папа Донус обратил его в общежитие для римских монахов [35].

В Равенне, где пребывал византийский экзарх, также было много греческих монастырей, которые, естественно, должны были пользоваться полной свободой и всеми привилегиями. Нужно отметить очень интересную подробность в организации этих монастырей Равенны: почти все они de facto служили странноприимными домами для массы паломников с Востока. Таковы, например, были монастыри S. Lorenzo in Cesarea, S. Maria in Cosmedin, Spirito Santo, S. Theodoro, S. Maria ad Blachernas и др. [36] Настоятели некоторых из этих монастырей обладали особенными правами. Так, например, игумен монастыря S. Maria in Cosmedin встречал прибывающего в Равенну архиепископа за городом, в церкви монастыря S. Lorenzo in Cesarea, по соседству с своим монастырем, надевал на него митру, и только после подобной санкции архиепископ вступал в митрополичью церковь [37]. Все греческие монахи вносили не только в местное население, но и в церковно-административную и общественную среду свои обычаи, свой язык и пр. Это было самой сильной пропагандой эллинизма в Италии, которая шла быстрыми шагами. Само собой понятно, что папская власть, возглавляемая патриотически настроенным лицом, происходившим из римлян, не могла безучастно относиться к усилению византийского влияния. Последнее опиралось не столько на внешнюю силу, на зависимость Рима от Византии, с VI века, сколько на моральную. Греческое монашество, клирики были выше по своему интеллектуальному развитию, по своей нравственной физиономии, и, отчасти, по материальным обстоятельствам. Византийская власть понимала всё чисто политическое значение усиления греческого влияния в новой провинции чрез посредство столь верных Византии слуг, как монахи, и всячески поощряла их, субсидировала материально и снабжала особенными привилегиями.

Этим и объясняется то опасение римских пап, которое выражалось, например, отчасти в закрытии восточных монастырей, если к тому представлялся прямой повод, в Риме и в других местах [38]. В Равенне, по мере ослабления византийского государственного авторитета, постепенно владения греческих монахов передавались ордену бенедиктинцев [39].

В подобных мерах латинской церковной власти нельзя видеть акт отрицательного отношения к греческому монашеству, как церковно-религиозному институту: этому противоречило бы более чем мягкое, отношение к греческим монахам в Италии в эпоху иконоборчества. Ближе к истине видеть здесь просто результат опасения за свою самостоятельность со стороны Византии. Монахи этой последней в данном случае подвергались гонению, как агенты византийского правительства, которые в своих монастырях скрывали громадную нравственную и политическую пропагандистскую энергию. В другое время, когда те же монахи обращались к Риму за помощью, за убежищем в преследовании, он принимал их в общение, самое близкое, сам организовал их существование, давал все средства абсорбироваться от власти византийского патриархата. Здесь точка зрения, отношение к монаху-греку не менялась, он всегда мог быть одинаков с бенедиктинцем по своему положению в Церкви, но менялось отношение к агенту, на которого опиралась чуждая, принципиально, власть, которая через него достигала постепенного рассасывания авторитета мирской и церковной власти Рима.

Нравственная высота жизни, сильная организация, наконец – материальное субсидирование византийским правительством – всё это служило залогом жизненности идей, распространявшихся греческими монахами в кругах населения. С силой нравственного влияния внешними мерами бороться нельзя; что бы ни предпринимал Рим для умаления этого последнего, в среде населения Италии, оно ширилось, захватывая симпатии самых разнообразных слоев общества, заставляя, например, калабрийцев изучать греческий язык, признавать нравственный авторитет и управление византийского патриарха [40]. Возможно, конечно, что тому же способствовало отношение византийского правительства к варварам, опустошавшим нередко южно-итальянские области. Оно всегда принимало близко к сердцу бедствия от мусульман населения этих последних, посылало свои войска и флот против их вторжений [41].

В результате такого греческого влияния в Италии было, например, введение в сиракузских церквях греческих церковно-богослужебных особенностей, против чего так восставал папа Григорий в VI веке [42]. При папе Льве II (682–683) в Риме праздновали греческое Богоявление [43]. При папе Сергии I (687–701) в Риме совершалось по греческому обряду Воздвижение Честного Креста в базилике Спасителя [44]. Тот же папа принял и ввел в практику Римской церкви многие греческие праздники, например, Сретение Господне45, которое впервые появилось в Византии при Юстиниане [46].

Результатом того же греческого влияния в церковной среде Рима было перенесение мощей с Востока, построение церквей в память греческих святых и пр. [47]

3. Эмиграция греческих монахов в Италию в иконоборческую эпоху

Восьмой век был несчастным для Византии: император-иконоборец Лев III потерял Италию, как монофизиты потеряли Сирию и Египет [48].

Внутренние неурядицы, раздоры из-за престола постепенно ослабляли империю в VIII веке. Она нуждалась в социальных реформах, чтобы выйти из той путаницы понятий, в какой находилась, начиная с V века. Лев Исавр, воинственный, грубый, с жестким, по определению папы Григория II, умом, который приложим только к делам управления [49], начал слишком смело и круто проводить свои реформы. И с первых же шагов вмешался в церковную политику, которая всегда признавала право непосредственного императорского контроля, но требовала осторожного обращения со средой, несвязанной прямо с областью светской политики. Лев III оказался не в состоянии понять этого, и, отсюда, причину трудности в проведении социальных реформ увидел там, где ее не было. Лишенный религиозного чутья, почтения к Церкви своих предшественников VI века, он поставил ей в вину слишком сильное влияние на подданных, ее большие земельные и имущественные богатства, которые лишали государство громадных доходов. Понятно, что уже здесь он противопоставил себя, свою политику церковному управлению, представители последнего оказались врагами государства. Отсюда и вылилась та страшная борьба правительства Исавров с византийской Церковью, которая постепенно разрушала государство в течение целого столетия. Это разделение византийской империи на два враждебных лагеря нашло свой отклик и в Италии.

Там давно уже началась трещина в отношениях пап и равеннских экзархов [50]. Последние, не ограничиваясь только общественно-административными и политическими функциями в Италии, часто старались вмешиваться в церковную политику пап, открыто осуждали некоторые их мероприятия, которые казались слишком самостоятельными, противоречившими византийскому взгляду на императоров, как на полноправных вершителей судеб государства и Церкви. Все такие попытки вмешаться в политику пап всегда встречали энергичный отпор со стороны выразителей политики Рима. Это, понятно, поселяло недружелюбные отношения экзархов к Риму, желание найти повод к умалению авторитета и престижа пап. Но особенно ухудшали отношения стремления византийского правительства контролировать избрание главы римской Церкви с целью иметь в его лице покорное орудие. Как известно, подобные попытки выражались даже в низложении военной силой пап, как это, например, имело случай 17 июня 653 года, когда экзарх Феодор Каллиопа лично схватил папу Мартина I в соборе, отправил в Византию, откуда тот был сослан в Херсонес и там умер [51].

Подобные, явные для Рима, нарушения принципа церковной власти наместника Апостола Петра способствовали нарушению отношений между Византией и Римом, который всегда с опасением смотрел на византийское влияние в Италии. Так, нужно было какое-нибудь событие, более крупное, чтобы окончательно отношения порвались. Таким raison d’agir послужила, в конце концов, неосновательная, грубая политика Льва Исавра. Если полное игнорирование им церковных интересов, нарушение самых основных устоев и прав Церкви подняло против него разнообразные круги населения Византийской империи [52], то, естественно, еще острее и сильнее выразилось это в области влияния римского понтификата. На эдикт Льва Исавра с запрещением почитания святых икон папа Григорий II ответил горячими посланиями, в которых указывал императору на всю неуместность его действий и тяжесть последствий для империи и святой веры. Император Лев приказал равеннскому экзарху заставить папу Григория II подчиниться эдикту, угрожая ему участью Мартина I. Понтификат ответил на это отлучением экзарха от Церкви. Попытка силой подействовать на Григория не удалась, потому что войско оказалось солидарно с народом, восставшим на защиту своего духовного вождя. Таким же безрезультатным оказалось обращенье экзарха Евтихия к лангобардскому правителю Люитпранду за помощью против Григория: всемогущему папе легко было убедить вождя варваров, христианина, поднять свой меч на защиту римской Церкви [53].

Эта сильная поддержка могущественного тогда Люитпранда, глубоко преданного Церкви [54], позволила папе выступить с требованием, чтобы занявший после незаконно и насильно удаленного патриарха Германа, в Константинополе, место патриарха синкелл Анастасий отказался от него [55].

Преемник Григория II папа Григорий III также горячо осуждал поведение Льва Исавра и отлучил от Церкви всех сторонников иконоборческой ереси [56]. Император ответил на это посылкой в Италию флота, который был разбит бурей, и объявлением собственностью константинопольского патриархата папских владений в Калабрии и Сицилии [57].

Вслед за этим Люитпранд занял войсками равеннский экзархат [58].

С этого, собственно, момента фактически кончилась политическая зависимость средней Италии от Византии. Преемники Григория III умело пользовались претензиями ломбардцев и франков на Италию, чтобы окончательно аннулировать там политическое влияние Византии [59].

Однако было бы ошибочно заключать, что с исаврийской династии кончилась эллинизация Италии вообще и, в частности, Сицилии, Калабрии, области Отранто. Как известно, частичные мероприятия некоторых римских пап против членов греческого духовенства и монашества диктовались обычно соображениями отнюдь не строго церковными, а боязнью усиления светской власти императора, которая могла коснуться и скрытых пока desiderata понтификата. Отсюда становится понятным, что именно в иконоборческую эпоху мирная зллинизация всей Италии развивалась очень успешно.

Здесь сказался протест против нечестивой политики, с одной стороны, и чувство самосохранения, желание соблюсти свою веру, свои церковно-бытовые традиции, с другой. Обстоятельства вынудили многих византийцев бежать в Италию, нести с собою святые иконы, которыми полон, доселе, например, Рим [60].

Безотрадное, тяжелое впечатление производила Византия в иконоборческую эпоху. Игумен Авксентиевой горы Иоанн, около Вифинии, принимая юного Стефана, будущего знаменитого св. Стефана Нового, так приветствовал его намерение дать монашеские обеты: «блажен ты, Стефан, что пророчески избрал за лучшее смириться в доме Божием, чем жить в палатах в государстве еретиков, противников Христа» [61].

Эдикты императоров-иконоборцев против почитания святых икон, мощей и пр. явились следствием их личного невежества, непонимания самых основ, психологии отношений человека к Высшему Началу. Эти эдикты лишний раз показывали, насколько опасно приложение обычной мерки, мерки человеческой к предметам высшего порядка. Возможно, конечно, предполагать, что эти эдикты в начале были вызваны желанием уязвить Церковь, церковную власть, которая, как было выше сказано, оказалась, совершенно без вины со своей стороны, врагом государственных предприятий. Секуляризация церковных и монастырских имений, зданий была началом, а требование молиться без видимого посредства святых изображений – результатом грубого вмешательства в церковную сферу. Первой жертвой этого гонения был св. Герман, отказавшийся подчиниться дерзкому посягательству императора-еретика на святое святых христианской религии. Характерным, например, для личности Льва Исавра и пути, которым он следовал в проведении своей церковной реформы, служит то обстоятельство, что впервые он начал обсуждать ее не среди иерархов или вообще представителей Церкви, как то бывало при других императорах, но в собрании своих чиновников и придворных в 726 году [62]. Это служит показателем того, что он считал себя вполне равноправным и компетентным, наравне с патриархом и другими блюстителями церковных канонов. И если он после выражал желание решить поднятый вопрос на Соборе, то в этом случае говорила скрытая надежда – найти поддержку себе, против всеобщего народного протеста, в лице епископов, которых можно было, казалось, привлечь на свою сторону внешними мерами.

Игнорирование с самых первых шагов церковно-административной среды при решении столь важного догматического вопроса, как иконопочитание, определило всё последующее отношение иконоборцев к духовенству вообще и к монашеству, в частности. Вытекало это уже из того положения, какое занимало, например, последнее при прежних императорах, создавших ему особо привилегированное положение. С ним считались иногда в самых незначительных государственных мероприятиях, ничего общего не имевших с церковной сферой.

Вполне естественно, что политика иконоборцев, не считавшихся с этим могущественным в Византии элементом, даже намеренно отрицавшая его прерогативы, вызвала в лучших, честных представителях духовенства и монашества протест, публичное прямое осуждение императоров-иконоборцев.

Это и послужило причиной гонения на них. Составитель «жития св. Стефана Нового» говорит: «Отверженный служителями благочестия монашеского чина он (имп. Константин V Копроним) объявляет им войну» [63]. С презрением, страшной ненавистью третирует монашеский образ жизни, обличает монахов в неразумии, невежестве, называет идолопоклонниками и т. д. [64] Самые монастыри и их церкви оскверняли, опустошали огнем и мечем, не оставляя в целости даже пола в храме [65]; насельников монастырей разгоняли или же целыми сотнями томили в тюрьмах [66], отправляли в ссылку [67].

Такой участи подвергся, например, св. Стефан Новый, игумен монашеской общины Авксентиевой горы в Вифинии. Брошенный в тюрьму, он нашел там 342 инока, заключенных из разных мест империи, куда были разосланы императорские эдикты, воспрещавшие иконопочитание. Почти все они были жестоко изувечены; отрезаны носы, уши, выколоты глаза, отсечены руки, опалены смолой лица [68]. Их силой заставляли надругаться над Распятием, святыми иконами, с солдатами нападали на монастыри, в моменты совершения литургии нагло входили солдаты в алтарь, прерывали богослужение, сжигали монастырь, церковь [69], живыми зашивали монахов в мешок и бросали в море [70]. Нет возможности перечислить и описать все издевательства и поругания, какие чинились иконоборцами, по почину самих императоров, монахам, этим истинным борцам за независимость святой Церкви, чистоту веры и святость канонов [71].

Однако не все иноки оказывались способными к подобным страшным испытаниям. Многие из них, не надеясь на свои силы, искали выхода из создавшегося положения, задавались вопросом, как сохранить чистоту веры. Однажды нисколько иноков обратились с таким вопросом к св. Стефану Новому. Св. исповедник понял их настроение и посоветовал удалиться из области непосредственного надзора византийского императора на окраины империи и за ее пределы, в Скифскую провинцию на берега Черного моря, в Херсонес, Никопею, Готию, в Иллирию, в область древнего Рима, Неаполя, в Пропонтиду, Ликию, Фригию, на Эгейские острова, в Палестину [72].

И много монахов из Византии, действительно, в эти «loca securissima profecti sunt» [73].

Для настоящего изложения, конечно, особый интерес имеет упоминание св. Стефаном в числе мест, где иконопочитатели не подвергались прямому гонению, области Рима и Неаполя. Несомненно, он знал о горячих выступлениях папы Григория II и его преемников в защиту иконопочитания, и, поэтому, уже теоретически мог быть уверен в хорошем приеме там, на западе, гонимых греков.

Но появляется вопрос, почему св. Стефан не упомянул о Сицилии, Калабрии и других областях Южной Италии?

Ответ ясен сам собою. Лев III подчинил епархии Сицилии, Калабрии и др. Константинопольскому патриархату, и власть римских пап в этих областях кончилась в 732 г. [74] Это воссоединение с греческой Церковью особенно облегчалось преобладанием греческого элемента в населении, который всегда тяготел к Византии и признавал власть византийского императора. С того времени патриархат назначал туда греческих епископов, старательно следил за состоянием греческого ритуала, и, следовательно, эти области Италии освобождались от латинского влияния [75]. Вполне естественно, что иконоборчество и здесь должно было оказывать свое давление [76], и греческие монахи не могли, по-видимому, найти здесь того покоя, какой был нужен им. Однако нужно иметь в виду, что Южная Италия была слишком удалена от своей митрополии, так что распоряжения иконоборцев применялись не с такой строгостью, как в сфере непосредственного надзора василевсов. Это относительное спокойствие и верность православию доказывается особенно тем обстоятельством, что именно в эпоху иконоборчества началась усиленная эмиграция греческих монахов в южно-итальянские области, которая превратила последние, как бы, в один греческий монастырь [77]. И возможно, что, зная о таком официальном положении областей Южной Италии, св. Стефан и не указал их.

В эпоху иконоборчества существенно изменились отношения римских церковных властей к греческому духовенству и греческому монашеству. Если до этого времени члены того и другого были только терпимы в латинской церковной среде, которая, естественно, опасалась их, как некоторых агентов византийской политики, и иногда официально восставала против них, то теперь было уже не то. Гонения на греческих монахов, не желавших изменить православию, ставило их, в данном отношении, на одну доску с римским понтификатом, который так энергично восставал против изуверской политики Исавров. С этого момента они не могли уже рассматриваться, как агенты этой последней, и римские папы, с Григория II, открыли у себя широко двери гостеприимства.

Папа Григорий III (731–741) устроил в Риме монастырь в память Свв. Стефана, Лаврентия и Хрисогона, около древней церкви св. Хрисогона, для греческих монахов [78].

Папа Павел I (757–768) основывает монастырь св. Стефана, приписывает к нему земельные владения и устраивает общежитие для греческих монахов с греческим уставом [79].

Папа Адриан (772–795) произвел реставрацию древней церкви S. Mariae Scholae Graecae, которая была известна под названием Cosmedin. До него она была почти разрушена [80].

Папа Лев III (795–816) реставрировал церковь S. Maria Antiqua на римском форуме, которая всегда принадлежала грекам [81]. Эта церковь составляла предмет забот и его преемников [82].

Папа Пасхалий I (817–824), этот знаменитый реставратор старых и строитель новых церквей, основал греческий монастырь S. Prassede с греческим уставом и приписал к нему земельные владения [83]. Об этом монастыре заботились папы Валентин II (827) и Лев IV (847–855) [84].

Удаление клириков и монахов из Византии в центральную Италию, где, после падения равеннского экзархата, собственно было положено начало будущей Церковной области в ведении римского понтификата, было общеизвестным тогда фактом. Однако византийское правительство не предпринимало никаких мер против него [85]. Это объяснялось некоторыми определенными расчетами Византии.

С одной стороны, власть избавлялась от очень беспокойного элемента, который своими протестами против иконоборческих эксцессов доставлял слишком много хлопот, с другой – и это главное – выходцы из Византии содействовали мирной эллинизации латинской страны. В этом последнем отношении византийское правительство не ошибалось, потому что греческие выходцы не могли скоро ассимилироваться с чуждым по духу населением центральной Италии, оставались всегда верны своей родине, ее политике, по традициям. Отсюда, они, быть может, и несознательно для себя, являлись орудием византийской политики и, таким образом, подготовляли почву для нового реванша, о котором, естественно, не переставала мечтать Византия после занятия Равенны Люитпрандом. Мечтать о таком возвращении Италии заставляло особенно то обстоятельство, что уже при папе Григории II и после него северная и центральная Италия продолжала быть яблоком раздора между лангобардами, франками и др. Сами папы поддерживали это неопределенное положение страны, очевидно, высматривая более выгодного и удобного, в своих целях, патрона.

Если беженцы направлялись в центральную Италию, имея в виду, главным образом, отрицательное отношение Рима к политике иконоборцев и вытекавшее отсюда сочувствие к тем, кто спасался от тирании в религии и искал заступничества, то иное привлекало в Южной Италии.

Сицилия, Калабрия и область Отранто к VIII веку были давно населены греками, находившимися в постоянных сношениях с Византией, признававшими ее власть, язык и пр. Падение равеннского экзархата не отразилось на этих областях, которые, в сущности, представлялись, как бы частью самой Византии. До Григория II власть римского понтификата сказывалась здесь, между прочим, в том, что епископы принимали посвящение в Риме, и папы строго следили за церковно-богослужебной практикой в Сицилии и Калабрии, карая за отступление от латинских традиций [86]. Здесь были большие земельные владения римского понтифекса, служившие, как бы, видимым знаком неполной самостоятельности Южной Италии. В VIII веке Лев Исавр объявил собственностью Византии эти последние и подчинил все области в церковном отношении константинопольскому патриархату. Эта мера еще сильнее оторвала Южную Италию от Рима и закрепила ее за Византией. Константинопольские патриархи ставили и посылали сюда епископов или же посвящали туземных епископов, являвшихся в новую митрополию [87].

Однако, несмотря на политическую и церковную зависимость от Византии, южно-итальянские области восстали против попытки Льва III ввести ересь. Ни посылка императором флота, ни повышение налогов не могли поколебать верности православию [88].

Византийское правительство оставило в покое Сицилию и Калабрию, опасаясь, конечно, перехода недовольства в прямое признание патронажа римских епископов [89], что грозило Византии вторжением в ее провинции какого-нибудь лангобардского или франкского короля. Географическая близость Рима, постоянные сношения с ним, торговые, техническо-индустриальные, литературно-художественные и пр., всё это было постоянной угрозой Византии, и естественно, что ее правители должны были осторожно обращаться с населением южно-итальянских провинций [90].

История показала, что такие опасения не были напрасны…

Самостоятельность Южной Италии в религиозно-церковном отношении, ее верность православным канонам обусловили приток из Византии большого числа клириков, монахов и вообще всех, кто не хотел и не мог изменить своему церковному настроению, кто искал полного мира душе. В одну область Бари переселились тысячи монахов греков; по данным византийских и итальянских хронистов, в Южную Италию, с момента запрещения иконопочитания и вплоть до Константина Копронима, переселилось около 50 тысяч клириков и монахов. В одной Калабрии было основано за этот промежуток времени 87 греческих монастырей; еще большее количество, конечно, осталось незафиксированным в документах [91].

Все эти выходцы несли с собою свой язык, свою богослужебную практику, свои обычаи и пр. Они же принесли сюда драгоценные реликвии, которые на родине подвергались таким страшным оскорблениям. И до сих пор в редкой церкви Южной Италии нет особо уважаемой иконы, которая, по преданию, перенесена из Византии в иконоборческую эпоху. Так, например, в крипте собора в Бари хранится, как святыня, образ Богоматери Одигитрии, написанный евангелистом Лукой; до 733 года эта икона находилась в Константинополе. В этом году Лев Исавр приказал сжечь ее; два монаха спасли ее, унеся в Италию [92].

Помимо чисто политического значения орудие для закрепления Южной Италии за Византией, эта монашеская эмиграция имела большое культурно-бытовое значение, внося восточные формы монашеской жизни в латинскую среду. Еще за три века до этого Италия знала формы общежительного монашества, как их установил на Кассинской горе св. Бенедикт, воспользовавшейся для своих Regula наставлениями и разъяснениями св. Василия Великого [93].

Со времени иконоборчества греческие монахи приносят в Италию свои принципы киновитства и анахоретства. Топографические особенности Южной Италии особенно способствовали последнему: в горных пещерах и по долинам высохших рек они устраивают свои келии, небольшие церковочки и проводят жизнь, подобно фиваидским отшельникам. К X веку, например, Калабрия представлялась новой Фиваидой, страной греческих анахоретов [94]. И до сих пор в Сицилии, Калабрии, Базиликате и Апулии сохраняется масса таких пещер, которые носят все следы приспособления для жизни восточных анахоретов [95]. Так, в одних пещерах в стенах вырублены грубые скамьи, нишеобразные отверстия, где можно поместиться только в согнутом положении; в других – подобные ложа устроены в виде углублений в самом полу пещеры [96].

4. Невзгоды греческих монахов в Южной Италии в IX и следующих веках

Гонение на монахов в Византии в первую половину иконоборческого периода определило начало монашеской колонизации Сицилии и всего морского побережья Южной Италии. Раз данный импульс, остановившийся на факте переселения в Италии, больше не возобновлялся: после VIII века постоянно прибывали новые группы монахов-греков сюда под защиту толерантного отношения византийского правительства к этим провинциям. Здесь постепенно крепла монашеская жизнь восточного типа с греческим языком, греческой церковно-богослужебной практикой и пр. Как и на родине, монашеские общежития привлекали многих и из туземных жителей, и из выходцев с востока. Основывались монастыри с многочисленной братией, келлиоты населяли пустынные места, около группировались последователи, ученики.

Однако не всегда и не повсюду эта монашеская среда находила нужный покой. Если ее не беспокоил жестокий надзор иконоборцев, то стеснения были с другой стороны. Сицилия, Калабрия и пр. жили под постоянным страхом мусульманских нашествий, которые подчас совершенно опустошали эти византийские провинции, заставляя насельников менять свое местожительство. Это обстоятельство сыграло большую роль в истории греческого монашества Южной Италии; возможно, что оно-то и определило, как наиболее удобный и возможный, тип именно анахоретства там [97]. Нельзя было строить монументальных, в собственном смысле, лавр, когда каждый момент сарацинская волна могла разрушить результаты многих лет: приходилось упрощать жизнь, довольствоваться небольшими скитами, разбросанными по горам и лесам.

Как увидим далее, обстоятельства той эпохи вынудили многих монахов бежать из Сицилии в Калабрию, из Калабрии далее на север, в современную Апулию и в лангобардские герцогства. Эти бедствия южно-итальянского монашества совпали именно с периодом окончательного торжества иконопочитания в Византии в 842 году: в 832 году Сицилия была завоевана сарацинами, которые со страшной ненавистью обрушились на христианское население острова и, в частности, на монахов [98].

Истории греческого монашества Южной Италии в эту эпоху лучше всего характеризуют жития некоторых подвижников, которым пришлось испытать все последствия мусульманского нашествия. Это последнее, можно сказать, и определило, главным образом, тип их подвижничества и самый характер монашеской культуры периода IX–XII вв.

Типичным для анализируемой эпохи является житие св. Илии Сицилийского (Нового), родившегося за несколько лет до нашествия сарацин, в Кастроджованни [99]. Последнее заставило его родителей покинуть родной город и переселиться в соседнюю крепость. Здесь настигли их враги, юного Илию продали в рабство одному христианину из Африки. По счастливой случайности, корабль, на котором отправлялся отрок, был настигнут византийской флотилией, и Илия возвращен родителям. Однако скоро он опять оказался проданным в Африку [100]. Там он начинает свою проповедническую деятельность, которая была прервана обвинением его арабами в пропаганде, и он был осужден на смерть, но помилован эмиром под условием покинуть Африку. Отсюда Илия посетил Синай, Палестину и там, увлеченный палестинскими анахоретами, принял пострижение [101]. После непродолжительного пребывания в Александрии, Антиохии, Эпире Илия возвращается в Палермо. Однако в этой столице арабов было невозможно найти приюта христианскому подвижнику, и он со своим спутником и учеником Даниилом удаляется в Пелопоннес, задерживается в Спарте, Эпире. Это совпало с морской кампанией Византии против сарацин, утвердившихся на Ионических островах (880 г.) [102]. В этих греческих областях сицилийские подвижники не могли оставаться долго, потому что постоянные столкновения византийцев с сарацинами сопровождались эксцессами против христиан. Илия с Даниилом должен был, в конце концов, перейти в Калабрию, где, недалеко от Реджио, в местечке Салина, около Семинары, основывает свой монастырь [103].

Итак, греческое население Сицилии, несомненно, усилившееся с эпохи иконоборческих волнений, монашескими выходцами из Византии, должно было часто покидать свою область, под влиянием сарацин, и спасаться в соседнюю Калабрию. Здесь, по крайней мере, до начала X века греческие пришельцы чувствовали себя сравнительно спокойно под властью Византии. С другой стороны, сицилийские монахи находились в сношениях с греческим восточным монашеством, посещали наиболее известные палестинские монастыри, в которых и принимали пострижение. Этот факт сам по себе очень важен для истории южно-итальянского монашества IX и следующих веков., так как представляет определенные данные для генезиса этого последнего в отношении его быта. Увлеченный примером палестинских подвижников, принявший у них пострижение, сицилиец Илия, естественно, должен был перенести к себе в Салинский монастырь уклад жизни палестинского монашества. Следовательно, он был далек от влияний со стороны латинской монашеской среды, которая с VI века своим центром имела Кассинскую гору, хотя и не порывал с Римом: с Даниилом он был в Риме [104] на поклонении святым мощам при папе Стефане VI (885–889), который, между прочим, возобновил церковь Апп. Иакова и Филиппа и подарил туда золоченое блюдо со своим именем по-гречески [105].

Подобное стремление к восточному греческому монашеству характеризует житие св. Илии Пещерника (род. между 860–870 гг.), который происходил из самого города Реджио в Калабрии. Он также удалялся в Патрас, где жил в пещере около 8 лет и снискал своими подвигами всеобщее уважение [106]. Характерным служит тот факт, что в конце своей жизни св. Илия Пещерник также жил довольно долго в Риме, и, однако, удалился опять в Калабрии, как бы чувствуя себя чужим в латинской церковной среде [107].

Высокая подвижническая жизнь калабрийских монахов создавала им известность даже при константинопольском императорском дворе. Так, составитель жития св. Илии Нового говорит, что император Лев Философ пожелал видеть великого подвижника; тот согласился отправиться на корабле с императорским чиновником. Однако в Салониках Илия умер, не доехав до Константинополя [108]. Согласно завещанию покойного, его тело было погребено в Россано, в основанном им Авлинском монастыре, в 45 верстах к северу от Реджио.

Достаточно беглого знакомства с житиями Илии Нового и Илии Пещерника, чтобы видеть, что уже к IX веку население южно-итальянских областей было знакомо с формами восточного подвижничества. Формы эти, как видно, практиковались здесь издавна и привлекали к себе не одних выходцев из Византии, но и туземцев. Оба калабрийские подвижники с детства были увлечены наиболее строгим типом греческого подвижничества – анахоретством. Это стремление к нему не охладело у Илии Пещерника даже после долгого пребывания в Риме: он переселяется в Реджио, принимает пострижение от пещерника Арсения, и они подвизаются вместе [109]. После смерти Арсения Илия сначала приходит в Салинский монастырь, основанный Илией Новым, однако не остается долго здесь. Он удаляется в пустынное место около Семинары, поселяется в простой пещере и ведет строгую жизнь отшельника. Его подвиги привлекли к нему многих последователей, которые не могли помещаться в его пещере; Илия устраивает в более просторной небольшой монастырь, строит храм Свв. Петра и Павла.

Подобными же чертами – продолжительным странствованием, из-за желания найти удобное место для подвигов, стремлением вести отшельнический образ жизни – отмечены жития греческих монахов северной части Калабрии. Более интересными и значительными, в бытовом отношении, являются греческие жития: Свв. Христофора, его двух сыновей Макария и Саввы [110] и латинские: Луки Арментского и Виталия.

Все эти подвижники происходили из Сицилии, где проходили послушание в известном тогда монастыре св. Филиппа Агирского, к западу от Ачиреале, у южного подножия Этны [111]. Здесь св. Христофор принял пострижение от Никифора, игумена монастыря [112], здесь же долгое время подвизался со своими сыновьями и многими, пришедшими из его родного города Колассеи [113]. Многие из посещавших его также надевали монашеское платье, и, в частности, его жена Калия [114]. Интересно, что игумен Никифор, видя рвение и старание сына Христофора Саввы, удаляет его из своего монастыря в одно местечко и повелевает ему, близ часовни св. Арх. Михаила, жить анахоретом. Савва устраивает там предварительно храм и ведет строгую отшельническую жизнь, вместе со своим отцом. С течением времени вокруг Христофора и Саввы образовался целый круг последователей, под руководством Саввы.

Однако подвижническая жизнь скоро была нарушена вторжением в Сицилию сарацин, избивавших христианское население. Оставаться здесь было невозможно, и подвижники должны были переселиться в соседнюю Калабрию. Однако южная оконечность Калабрии, область Реджио, также постоянно тревожилась сарацинами, и Христофор с сыновьями и своими учениками остановил свой выбор на местности, известной под названием Меркурия, которую нужно помещать севернее Пальми, по южным и западным склонам массива, над которым возвышается гора Поллино [115].

В области Меркурия в момент прибытия сицилийских подвижников подвизалось множество монахов и монахинь, живших небольшими группами, в простых келиях, пещерах и пр. Христофор с подвижниками, после молитвы об освящении их подвига в новой местности, деятельно принялся за вырубку леса, чтобы очистить нужную для келий площадь. Был воздвигнут храм св. Арх. Михаила и устроены жилища для монахов. Монастырь был общежительный, каждый приносил труды своих рук на пользу братии. Подвижники вели жизнь самую простую, трудовую, довольствуясь самым малым, насущным; это подвижническое настроение сказывалось даже в одежде. Так, сам Савва, служивший образцом для других, ходил всегда с непокрытой головой, босой, довольствовался одним хитоном, т. е. длинной рубашкой с рукавами и поясом.

Подвижническая жизнь этих греческих монахов, выходцев из Сицилии, привлекала многих почитателей, которые приходили в монастырь Христофора за советами, наставлениями и т. п.

Из Меркурия Христофор, подобно Илии Новому, предпринимал, в сопровождении нескольких своих учеников, паломничество в Рим для поклонения святым мощам.

Монастырь постепенно возрастал количеством братии и расширялся площадью. Возможно, что раньше на этом же месте был монастырь, оставленный с течением времени своими насельниками. Данные на этот счет представляет житие Христофора, упоминающее о полуразрушенном храме св. Стефана на площади, занятой новыми насельниками. Это было вполне возможно, так как все области южной и средней Калабрии в то время часто посещались варварами и мусульманами, от которых туземное и пришлое греческое население спасалось в северные области. Храм св. Стефана был возобновлен братией монастыря Христофора.

Однако не очень долго продолжалось мирное существование монашеских поселений в Меркурии. Сарацины вторглись сюда, убили византийского патриция Малакена и начали опустошать всё на своем пути. По данным Гейя, это убийство произошло около 952 года, следовательно, этим временем и нужно датировать настоящее вторжение сарацин [116].

Христофор со своими сподвижниками должен был покинуть свой монастырь с его двумя храмами и переселиться далее на север, в область реки Синни, называвшуюся тогда Латинианом.

Здесь, по смерти Христофора, Савва вновь организовал из многих монахов общежитие, около «найденного там» храма св. Лаврентия, покинутого, очевидно, прежними насельниками. Под руководством Саввы. монахи очистили часть лесной площади, устроили новый храм св. Лаврентия и келии [117]. Здесь, в Латиниане, монастырь скоро опять расцвел, приобрел влияние вокруг, и его ближайший руководитель, второй сын Христофора Савва пользовался уважением подвижников в областях Латиниана, Меркурия, Лагонегро, и др. Таким же уважением и влиянием пользовался и его брат Макарий.

Греческий уклад монастырской жизни и быта проводился здесь очень строго, начиная с церковно-богослужебной стороны, общего распорядка дня и кончая самым характером подвижничества. Так, когда монастырь был достаточно организован, общежитие не нуждалось в постоянном надзоре Саввы, он передал игуменство некоему, из братии, Макарию, а сам удалился в одиночество и проводит жизнь молчальника. Целую неделю он проводит один, только в субботу приходить в монастырь к вечерней службе и на следующий день, после принятия причастия, опять удаляется в затвор. Конечно, помимо личной потребности в таком уединении, св. Савва следовал практике востока, подтвержденной и 21 правилом Гангрского Собора. Весьма возможно, что подобное отшельничество практиковалось и другими сподвижниками Саввы.

Минувшим летом мне удалось обследовать в Апулии массив около Массафры и Паладжано-Моттолы (у Таранто). В одной долине, на месте высохшей речки, там сохраняется масса пещер, группирующихся вокруг одной большой пещеры со следами иконостаса, фрагментами фресок и пр. Около этого, общежительного, несомненно, монастыря, подобного монастырю Саввы, по периферии, довольно далеко от него, разбросаны отдельные пещеры со следами жилья: так, в одной пещере ниже ниши, на половине человеческого роста, сохранились интересные следы частых стояний – в полу вытерты, как бы коленями, две выемки в величину подошвы. Несомненно, что такие пещеры занимались отшельниками, поддерживавшими связь с братией монастыря только за церковными службами.

С течением времени сарацинские нашествия начали беспокоить и эту местность, в которой находился Саввин монастырь. Савва принужден был удалиться из пределов Латиниана в область лангобардских герцогств, к Амальфи. Там, в области Лагонегро, он основал новый монастырь с храмом в память св. ап. Филиппа. Скоро здесь образовалось большое общежитие.

В таких же, приблизительно, чертах рисуются внешние условия и других греческих монашеских общежитий в Южной Италии в X веке по житию св. Луки Арментского.

Ученик и постриженник св. Илии Нового, он подвизался в Салинском монастыре в окрестностях Семинары. Вторжения сарацин в половине X века заставили его бежать на север, за область реки Крати, где подвизалось тогда множество греческих монахов. Здесь, в местечке Нойя (теперь – Ноеполи), недалеко от Серменто, притока р. Синни, он основался первое время. После поднялся в долину р. Агри, нашел здесь полуразрушенный монастырь св. Иулиана, реставрировал его, несколько расширил, и скоро образовался большой общежительный монастырь.

Около 968 года германские полчища Оттона I обрушились на Апулию и на север Калабрии [118]. Лука должен был удалиться со своими последователями из монастыря, перейти р. Агри и поселиться в хорошо укрепленном самой природой местечке Арменто, где он устраивает храм в честь Богоматери и ап. Петра, собирает вокруг себя иноков и основывает общежительный монастырь [119].

Одновременно с Лукой Арментским, быть может, под его влиянием, сицилиец Виталий основывает несколько монастырей по течению рек Агри и Синни. Затем спускается к подножию горы Поллино и здесь, в местечке Петра-Розетти, к северу от Кастровиллари, также основывает монастырь. Однако скоро покидает этот последний, прибывает в Луканию, в окрестности S. Chirico в Рапаро и живет здесь в одной пещере отшельником. Затем переходит ближе к Арменто, в Мизанелли, живет в пещере около разрушенной церкви Свв. Адриана и Наталии, вокруг которой скоро возникает монастырь. Приближение сарацин вынуждает Виталия переселиться далее на север, к горе Вольтурно, где он нашел остатки греческих же монашеских поселений [120]. Виталий некоторое время жил в Рапаро (севернее горы Вольтурно), где также основал монастырь и здесь умер [121].

О подобных же частых перемещениях из-за внешних причин свидетельствует и житие св. Нила Россанского, этого наиболее типичного из греческих подвижников в Южной Италии второй половины X и начала XI века. Это житие уже достаточно оценено в литературе в отношении агиографических и чисто бытовых подробностей, характеризующих современную местную монашескую жизнь [122]. В настоящем случае мы остановимся на нем для характеристики только случайности монашеских поселений в Южной Италии той эпохи.

Скитальческая жизнь св. Нила собственно начинается с момента его поселения, в довольно зрелом возрасте, около известных тогда подвижников Иоанна, Захарии и Фантина в области Меркурия, этого истинного монашеского центра X века. Здесь Нил живет частью в самом монастыре, частью в уединенной пещере, которая была известна под именем Арх. Михаила. Нашествие сарацинских банд в 950–952 гг. [123] в область Меркурия заставляет его долгое время скрываться в соседних горах, диких и неприступных, и вернуться в свою пещеру лишь после того, как сарацины ушли, оставив занятые ими монастыри. Вместе с Нилом, вернулись и разогнанные мусульманами насельники монастырей [124]. Новое появление сарацин опять разгоняет монахов Меркурия, и Нил уходит в долину реки Крати. Там, в одной из гор, он устраивает небольшой храм св. Адриана, к которому собирается множество его почитателей [125]. Однако скоро, под угрозой подвергнуться насилиям вновь появившихся сарацин, Нил оставляет свой монастырь и ищет убежища в римской Кампании [126].

Итак, в X веке, в эпоху церковного мира в самой Византии, тяжелые испытания выпали на долю греческих иноков в южно-итальянских областях. Ни постоянные попытки Рима политически абсорбироваться от Византии, приводившие обычно к вмешательству в дела Италии франков, германцев и др., ни внутренние настроения в самой империи не отражались так тяжело на состоянии итало-греческого монашества, как варварские, полные ужаса, нашествия сарацин из Сицилии и вообще из области Средиземного моря.

Приблизительно с половины IX века все прибрежные области Италии от Сипонта (совр. залив Манфредония) до римской Кампании почти регулярно подвергались нашествиям мусульман, утвердившихся к тому времени на африканском побережье и на Сицилии. Уже к 860 году они овладели почти всей Сицилией и пытаются распространить сферу своего влияния на южно-итальянское побережье [127].

Утвердившись в Палермо, сарацины почти ежегодно, как только кончалась ненастная пора, совершали со своим флотом набеги на Южную Италию. Нередко в этом участвовали и негритянские эмиры с африканского побережья [128]. Со страшной ненавистью к христианскому населению опустошали мусульмане всё на своем пути, предавая огню и мечу города, поселки, не щадя ни произведений искусства, ни земледельческой культуры. В этом сказывалось отнюдь не желание укрепить за собою византийские области, на это у сарацин не было нужного войска, а только страсть к пиратству, оправдывавшаяся отчасти основным требованием ислама истреблять «неверных» [129]. Военная слабость Византии того времени и постоянные неурядицы в лангобардских герцогствах способствовали сарацинам [130].

Эти внезапные, стремительные набеги сильно отражались, прежде всего, на финансовых интересах Византии, к тому времени слишком обессиленной внутренними настроениями, борьбой партий, церковными неурядицами и пр. Это и вызвало обращение энергичного императора Феофила, преемника Михаила II, к франкам для заключения оборонительного союза для очищения Италии от сарацин. Насколько слаба была к тому времени Византия, доказывает обращение в 840 году патриция Феодосия к венецианцам за флотом для отражения набегов африканцев [131]. К 850 году сарацины, между тем, обрушиваются на Апулию, строят крепости и т. д. Бари делается, после Палермо, их второй столицей. Так, сарацины как бы сдавливают византийские провинции железными тисками, тогда как сама Византия, по-видимому, забыла о своих провинциях в Италии [132].

С Василия I Македонянина положение изменяется. Утверждение иконопочитания в 842 году принесло мир империи; силы сорганизуются, крепнет сознание своей мощи, желание вернуть былое величие, исправить ошибки предшествующего периода. Выразителем всего этого является императора Василий I. Свое внимание он обращает также на византийские провинции в Италии. Однако на эту политическую реабилитацию нужны были средства, каких не было у Византии: зарождается мысль о союзе с франками. В результате соглашения с последними было отобрание Бари у сарацин и очищение, хотя неполное, Апулии [133].

Смерть Людовика II (875) и некоторые несогласия между франками и лангобардскими герцогами средней Италии позволяют Византии освободиться от союза с франками и действовать более самостоятельно в Южной Италии. Византийские войска понемногу вступают в Апулию и закрепляют за собою Бари [134]. Решительные успехи в сторону возвращения прежнего влияния в Южной Италии начинаются при Никифоре Фоке, полководце императора Льва VI. Никифор берет одно за другим укрепления сарацинские в Калабрии, искусно пользуется обстоятельствами для византийского протектората над лангобардскими герцогствами Южной Италии. Окончательно освободилась последняя от мусульман после победы при Гарильяно в 915 г. [135] Только Сицилия еще оставалась в руках сарацин.

Вслед за этим, Южная Италия была разделена, в административном отношении, на две фемы: Лангобардию и Калабрию, подчиненные византийским чиновникам [136].

Итак, византийцы, сделавшись после 915 года вновь обладателями Апулии и Калабрии, однако должны были чувствовать себя в несколько неопределенном положении, так как сицилийские сарацины, сносившееся с Африкой, служили постоянной угрозой византийским провинциям. Действительно, уже в 918 году Реджио была разграблена ими. Правда, это было единственным случаем массового нашествия; но, во всяком случае, даже и в период с 915–922 гг., когда Южная Италия, в общем, наслаждалась миром, мусульманские соседи всегда грозили нападениями. Реальность этого и обусловливала, главным образом, необходимость для калабрийцев откупаться от неприятного и беспокойного соседа почти регулярными подачками [137].

В 922–929 гг. начинаются новые попытки сарацин вернуть Италию; к ним на помощь являются венгерцы с севера и болгары, царь которых Симеон заключает прямое соглашение с арабами против Византии [138]. Это было началом новых испытаний для населения Южной Италии. Гроза разразилась в 950–952 гг., после того, как в 947 году закончилось объединение мусульманских партий Сицилии, под сильной рукой африканского мехди Аль-Мансура, известного под именем эмира Эль-Гасана. Свое выступление против византийских провинций он начал с требования стратегу Калабрии – продолжать платить прежнюю контрибуцию. Византия ответила на это приготовлением экспедиции против Сицилии. Эль-Гасан занимает Реджио, атакует Джераче, но отступает под условием контрибуции с жителей. Разбив авангарды греков, сицилийцы доходят до реки Крати, всё сметая на своем пути. В конце концов, византийцы заключают с ними договор, по которому соглашаются на постройку в Реджио мечети и свободное проживание там сарацин.

Кончилось это предприятие Эль-Гасана довольно благоприятно для Византии: сарацины должны были вернуться в Палермо, потеряв свое влияние и в Реджио. Новый мир продолжался до Никифора (958–963) [139].

В 70-х годах X века сарацины опять поднимаются, захватывают Отранто, атакуют Тарент, Орию и др. Вплоть до 80-х годов они продолжают свои периодические набеги, и Византия, занятая на востоке, не обращает, по-видимому, внимания на свои провинции в Южной Италии [140].

Только с появлением Оттона II во главе германских полчищ сарацины успокаиваются и ограничиваются Сицилией [141].

См. продолжение — Части 2 и 3

прот. Николай Данилевич

Святые Южной Италии

Эта благословенная земля процвела многими святыми, которые в свое время ярко сияли на церковном небосводе, однако, впоследствии были забыты. В настоящее время возрождается их почитание, память о целом сонме православных святых возвращается не только к народу, живущему на земле, освященной их подвигом, но и ко всей православной ойкумене. Можно смело говорить о целом Соборе Южно-итальянских православных святых, которые, к сожалению, неизвестны православному миру. 

В настоящей главе приводятся основные сведения о тех святых, от которых сохранились жития, или же, по крайней мере, их почитание. 

Св. Кирилл Регийский (VIII в.)

О святом Кирилле, митрополите Регийском, известно очень мало. Имя св. Кирилла тесно связано со св. Львом Катанским, который от него получил посвящение во епископа. Именно в житии последнего и говорится о св. Кирилле.

Биограф нам дает самые общие черты, характеризуя св. Кирилла, как мужа добродетельного, почитаемого и преклонного возрастом. Он управлял Регийской митрополией с 710 по 740 гг.[1]

Св. Лев Катанский (VIII в.)

Св. Лев был родом из Равенны, где был диаконом или же солдатом. Переезжает в Регио, где его принимает митрополит Кирилл, человек святой жизни. В Регио св. Лев был рукоположен в архидиакона, а потом и в пресвитера, и получил сан протопресвитера. Стал наследником епископа Савина Катанского по просьбе жителей города Катании. Однако это не значит, что митрополит Регийский имел власть над катанской кафедрой. Вероятнее всего, в то время, митрополит Сиракузский, в юрисдикции которого находилась катанская кафедра, был иконоборцем, и православные жители Катании были вынуждены обратиться к регийскому епископу с просьбой дать им православного архиерея. Вероятно даже, что в Катании был уже епископ-иконоборец – известный из жития святого Илиодор, которого традиция называет магом, вероятно вследствие того, что он препятствовал благочестивому народу посещать православные храмы. В борьбе св. Лев победил Илиодора. Св. Лев воздвиг храм в честь мученицы Лукии.

Сохранилась икона, где изображен св. Лев, которому поклоняются императоры Лев Исаврянин и Константин Копроним: возможно, что иконописец хотел этим выразить ничто другое, как то, что св. Лев «попрал» двух императоров-иконоборцев. Возможно, речь идет о событиях 741-742 гг., когда после смерти Льва, Константин был низложен православным Артаваздом. Интересно, что в Синаксарях и Типиконах вместе со св. Львом упоминается и другой поборник почитания св. икон – св. папа Агафон (20 февраля) (который в действительности умер 10 января 681 г.), родом сицилиец.

Св. Лукиан Исповедник (VIII-IX вв.). Память 3 января

Этот святой жил в г. Лентине, или же Леонтины, в Сицилии в иконоборческую эпоху и был в этом городе архидиаконом. В то время как местный епископ-иконоборец Кресценций выбросил из храма иконы и мощи святых Альфия, Филадельфа и Кирина, св. Лукиан собрал их и взял на хранение, за что был преследуем епископом Кресценцием.

После VII Вселенского Собора, по желанию народа, епископ Кресценций был смещен с кафедры и вместо него был избран св. Лукиан, который окормлял свою паству 27 лет.

Пример св. Лукиана опровергает мнение многих историков относительно того, что во времена иконоборчества Южная Италия была «счастливым островом», куда не дошла ересь иконоборчества. Естественно, что в Константинополе преследовать иконопочитателей было намного легче, чем в далекой Италии. Однако и здесь ересь давала о себе знать[2].

Св. Лука Тавроменийский (IX в.). Память 6 ноября

Родился в Таормине. В возрасте 18 лет, когда родители понуждали его к женитьбе, он тайно уходит их дома и направляется к Этне. Там он провел около 40 лет в молитве и посте. Возможно именно в монастыре св. Филиппа Аджирского он принял постриг. Потом путешествовал в Константинополь, в Патры и преставился в Коринфе.

Св. Никита Исповедник (763?-838)

Родился в 763 г. в Пафлагонии и, возможно, был родственником имп. Ирины. Он был префектом Сицилии, где построил церковь в честь св. Евфимии, где была положена честная десница мученицы. В 813 г. Никита отрекается от мира и удаляется в один из Константинопольских монастырей. Умер в 838 г., после многих страданий за иконопочитание.

Св. Мефодий, патриарх Константинопольский (789?-847). Память 14 июня

Вторая фаза иконоборчества прекратилась благодаря св. Мефодию. Он родился в Сиракузах. Отца его звали Иоанн. Впоследствии Мефодий переехал в Константинополь. Там он стал монахом в монастыре Хинолакко, а также стал приближенным и сотрудником св. Патриарха Никифора. После 815 г., когда опять вспыхнул пожар иконоборчества, он был вынужден покинуть Новый Рим и удалиться в Древний Рим. Вернувшись в Константинополь (821), он был арестован и подвергнут страшным мучениям. На протяжении всей своей последующей жизни он был вынужден подвязывать челюсть, которая отвисала вследствие тяжких побоев, которые он перенес в этот период. В 838 г. он был освобожден. В 843 г. он был избран патриархом. Дабы раз и навсегда покончить с иконоборчеством, он учредил праздник Торжества Православия (11 марта 843 г.). Умер в возрасте 60 лет. Надгробное слово было составлено патр. Фотием. Житие было написано его соотечественником – Григорием Асбестой, архиепископом Сиракузским.

Св. Афанасий Мефонский (826?-860?)

Как жители Пелопоннеса в VII-VIII вв., спасаясь от нашествия аваров, удалялись в Калабрию, в Регио, а жители Спарты в область Деменна в Сицилии, точно также и многие калабрийцы и сицилийцы, вследствие мусульманских нашествий, уходили на Пелопоннес. Среди этих беженцев была и семья св. Афанасия, которая из Катании переселилась в Патры. Там св. Афанасий принял монашество и стал сначала игуменом в Мефоне, а потом и епископом. Перед смертью раздал всё свое имущество бедным. Его житие было написано Петром, епископом г. Аргоса (Греция)[3].

Св. Григорий Декаполит (?-862). Память 20 ноября

Св. Григорий был родом из Десятиградия из Исаврии, откуда получил свое имя. После долгого периода приготовления он стал монахом-паломником, т.н. кавиотисом. Путешествуя, он прибыл в Коринф и оттуда отправился в Саленто («каблук итальянского сапога»). В Отранто он пострадал от местного епископа-иконоборца. После этого отправился в Регио, но и здесь он жил тайно в доме одного бедняка, так как и здесь процветала иконоборческая ересь. Потом он отплыл в Сиракузы, однако и там он был закрыт в одной башне. Около 830 г. он вернулся в Фессалоники, где встретил одного сиракузца – преп. Иосифа Песнописца, который стал его учеником. Они вдвоем отправились в Константинополь, где впоследствии преп. Григорий и преставился[4].

Св. Иосиф Песнописец (816-886). Память 3 апреля

Св. Иосиф Песнописец родился в Сиракузах около 816 г. Будучи еще маленьким, он вместе со своими родителями переезжает на Пелопоннес в Грецию, а потом и в Фессалоники. Там он становится монахом в одном из Фессалоникийских монастырей. Он знакомится с преп. Григорием Декаполитом, становится его учеником и переезжает в Константинополь. Вследствие иконоборческих гонений, воздвигнутых имп. Феофилом, преп. Григорий посылает его в Рим, однако по дороге он попадает в плен к сарацинам, которые его продают на Крит[5]. Будучи выкуплен, он возвращается в Константинополь, где в то время уже умер его духовный отец преп. Григорий Декаполит. Преп. Иосиф основывает монастырь около храма св. Иоанна Златоустого. Он написал много канонов, гимнов, за что и получил имя Песнописец. Его учеником был известный песнописец Феофан, родом также из Сицилии. Преп. Иосиф, после нескольких лет ссылки в Херсонесе, куда его выслал Варда Фока, возвращается в Константинополь в свой монастырь. Во времена патриарха Фотия он был скевофилаксом Великой Церкви вплоть до самой смерти в 886 г.

Святые,

пострадавшие при мусульманском владычестве[6]

Св. Филарет Новый Мученик (?-831)

В 830 г. во время Великого Поста из Африки в Сицилию отправился берберы, осадившие Палермо. За время осады погибло от рук врага, от голода и болезней около 60 тыс. христиан. Палермо в конце концов был взят. Епископу Луке и спафарию Симеону удалось бежать морем. Среди многих пленников, попавших в руки арабов, был и св. Филарет с другими монахами. Он бежал в сторону Деменны (регион, населенный почти исключительно греками), но был настигнут и пленён. Арабы поставили их перед выбором: или отречься от Христа, или же быть обезглавленными. Они выбрали последнее. Их память 6 апреля.

Интересно, что в самой Южной Италии, в Типиконах, не осталось и следа от памяти мучеников, пострадавших от сарацин. Например, святые мученики Антоний, Петр, Иоанн и Андрей, пострадавшие в 878 г. при взятии Сиракуз, упоминаются только в Константинопольских литургических книгах (23 сентября), и совсем не упоминаются в южно-итальянских Типиконах. Подобная участь постигла и св. Прокопия Тавроменийского (1 августа 902 г.) и многих других. Св. Филарет был местночтимым святым в Спасском Мессинском монастыре, где хранились его мощи.

Преп. Симон Калабриец. Память 19 ноября

Преподобный Симон жил в одной киновии в Калабрии. Однажды некоторые из братий монастыря, вероятно, во время ловли рыбы в море, были захвачены сарацинами в плен и проданы в рабство в Африку. Игумен монастыря поручил Симону отправиться в Африку, найти братий и вернуть их назад. Святой действительно нашел одного из них. В то время как он стоял и разговаривал с ним, спрашивая о других братиях, вернулся хозяин. Увидев преподобного, он поднял руку и хотел ударить его, однако он был парализован. То же самое случилось и с другим, который поднял руку на святого. Остальные, увидев это, проводили преп. Симона к эмиру, говоря: «Вот маг! Он парализовал руки тех, которые хотели его ударить!» Однако советники эмира и муллы сказали: «Возможно, это раб Божий и своими молитвами может исцелять?» Преп. Симеон осенил крестным знамением руку одного и другого, и они стали здоровыми. Увидев это чудо, эмир разрешил св. Симону взять всех четырех братий и других христиан, сколько он хочет. Кроме этого эмир одарил его подарками и послал вместе с ним своих людей, которые должны были защищать его в пути. Во время плавания сарацины удивлялись непрестанной молитве, творимой святым Симоном. Вследствие неблагоприятных ветров они были вынуждены остановиться на одном небольшом островке, где у них закончилась вода. Однако, святой, помолившись над бочками, наполненными соленой морской водой, превратил ее в пресную. Св. Симон совершал это чудо несколько раз, до тех пор, пока они не достигли Калабрии, где он почил о Господе.

О св. Симоне нет других известий, кроме краткого рассказа, приведенного в Синаксарии. Его имя не упоминается ни в одном из известных Типиконов.

Монах Косма

Также благополучно окончились скитания другого калабрийского монаха Космы, который был очень образованным. Он знал этику, риторику, геометрию, астрономию, философию, богословие и т.д., или по выражению его биографов, он владел «всеми знаниями человеческими». Он также был захвачен сарацинами во время одного из их набегов на калабрийские берега и был отвезен на рынок рабов в Дамаск. К счастью, там его купил один христианин араб – Sargun ibn Mansur, который часто называется более благозвучным для нас именем – Сергий. Монах Косма стал воспитателем его сына Иоанна. Впоследствии Иоанн на службе занял место своего отца, однако, в 717 г. он покинул оммайядский двор и принял монашеский постриг в Лавре св. Саввы в Иерусалиме. Да, это был не кто иной, как св. Иоанн Дамаскин.

Калабрийский монах также был воспитателем приемного сына Сергия – Космы, который тоже принял постриг в монастыре св. Саввы и в 743 г. стал епископом Маюмским в Газе. Несомненно, что своим мастерством в составлении песнопений они были обязаны калабрийскому монаху Косме.

Святые мученики Петр, Антоний, Андрей и Иоанн. Память 23 сентября

Эти мученики были захвачены мусульманами при взятии Сиракуз в 878 г. и препровождены в Африку (в Тунис), где приняли мученическую кончину. Их память была включена в Синаксарии, которые были переведены на разные языки православных народов. Странно однако, что их память и почитание отсутствует в южно-итальянских Типиконах. 

Св. Николай Сицилиец. Память 23 августа

Св. Николай был родом из Сицилии, однако, желая подвижнической жизни, он отправился в Грецию и остановился на острове Эвбее в монастыре Божией Матери di Charadra. Вместе с другими монахами он построил один монастырь на горе Неотакос (сегодня Σκοντινή), где и почил о Господе. В Синаксарии повествуется об одном чуде, достаточно характерном для того времени. Когда он был захвачен сарацинами и препровождаем в Африку, на море начался шторм. Молитвами св. Николая шторм утих. Пираты, находясь под впечатлением, отвезли его обратно в монастырь. В монастыре Γαλατάκι на о. Эвбея (Греция) сейчас находится полностью нетленное его тело.

Св. Илия Новый (823-903). Память 17 августа

(см. главу «Монашество в донорманнскую эпоху»)

Св. Николай Мистик, патриарх Константинопольский (?-925)

Св. Николай Мистик является почти единственной нитью, связывающей епископат Южной Италии с патриархом Фотием. Св. Николай был родом из Сицилии (и говорят, даже был родственником патриарха Фотия).

Поступив на императорскую службу, он стал сенатором, первым секретарем и тайным (μυστικός) советником патриарха Антония Кавлеаса (893 – 901). Потом принимает монашество, основывает монастырь Галактинис, где сам же был игуменом вплоть до времени избрания патриархом (1 августа 903 г.).

Прежде всего, он привел в порядок епархии, в которых были епископы, поставленные и Игнатием и Фотием. Св. Николай способствовал христианизации хазар, абазгов и аланов. Переписывался с Критским эмиром и багдадским халифом, до тех пор, пока не столкнулся с императором Львом VI по поводу 4 брака.

Патр. Николай интересовался политическими событиями в Лонгобардийской феме, переписывался с архиепископом Отрантским и королем Капуйским. Написал послание к епископам, священникам, архонтам и народу лонгобардскому. Совершил хиротонию епископа Неаполитанского (это не было новостью, посвящение получали раньше также и св. Косма и епископы Сергий и Кальвос).

Св. Илия Пещерник (Спилеотис) (864-960). Память 11 сентября

(см. главу «Монашество в донорманнскую эпоху»)

Св. Лука Деменнский (923-984?). Память 13 октября

Св. Лука родился в Сицилии, недалеко от города Энны. Родители его, Иоанн и Федибия были богатыми, знатными и благочестивыми. Когда Лука достиг брачного возраста, родители захотели его женить. Однако он тайно ушел из дома в монастырь св. Филиппа Агирского, где его принял Савва Колессанский, который и постриг его в монашество. В этом монастыре преподобный прожил около 3 лет. Вследствие арабских нашествий, он решил покинуть Сицилию. Переплыв Мессинский пролив и достигши Регио, св. Лука направился к пещерам около села Меликукка. Там он был принят в монастырь, которым руководил преп. Илия Пещерник (Спилеотис). Через некоторое время он вынужден был покинуть и этот монастырь, так как южная часть Калабрии тоже часто подвергалась нападениям сарацин. Он пошел на север Калабрии и поселился на границе между Калабрией и Луканией, где построил храм св. Петра. Вскоре к нему присоединились другие эримиты, вместе с которыми он прожил там 7 лет. Желая больших подвигов и большего уединения, он опять удаляется в долину Agri, где основывает монастырь в честь св. Юлиана. Однако, несмотря на это, он часто помогал всем, кто нуждался в его помощи. Однако и здесь он вынужден был защищаться от арабов. Защищая себя и своих братий, он перенес монастырь на гору, укрепил его, вследствие чего получилась надежная крепость, которая поэтому и была названа Арменто. Посреди монастыря был воздвигнут храм в честь Пресвятой Богородицы. Однажды, когда св. Лука услышал, что недалеко от монастыря сарацины разоряют и грабят храмы, он повел монахов и крестьян против сарацин, которых обратил в бегство. У св. Луки была одна сестра, которая, овдовев, присоединилась к нему и основала несколько женских монастырей. До сих пор эта местность называется «Serra Monache». Преп. Лука преставился 13 октября 984 г.[7]

Св. Никифор Эксакионитис (X в.)

Этот святой почитается только в своем монастыре. Он родился в Галатии около 920 г., учился в Константинополе. Он был другом Никифора Фоки и всегда следовал за ним во всех его битвах. Он присутствовал на битве с сарацинами при Рометте (25 октября 964), когда ромеи потерпели поражение. Он был одним из немногих, кому удалось спастись. Ему был пожалован титул Магистра. Переселился в Россано, где жили многие знатные выходцы из столицы. Впоследствии Никифор оставил свой титул и стал епископом Милета. Через 20 лет он оставляет епископскую кафедру начинает вести монашескую жизнь в монастыре св. Павла в Вифинии. Потом он жил пустынником в Платани и в Ксеро Хорафи.

Сейчас в Южной Италии память об императоре и его друге сохранилась в названиях местностей и фамилий – Фока и Магистро.

Св. Иоанн Феристис (Жнец) (?995-1050). Память 23 февраля

Святой Иоанн родился в Калабрии в местности Стило в очень драматичный период ее истории[8]. Еще до рождения святого, сицилийские арабы во время одного из своих набегов убили его отца, который был одним из знатных людей той местности, и забрали в плен его мать, которая была беременна им. В Палермо, где она находилась в гареме одного из магометанских начальников, увидел свет маленький Иоанн. Таким образом, св. Иоанн рос в мусульманской среде, однако мать его воспитывала в христианской вере, несмотря на то, что он еще не был крещен. Когда Иоанну исполнилось 14 лет, мать ему рассказала всю их семейную историю, что они были родом из Стило, где до сих пор остался их дом, около которого спрятано сокровище, и что 14 лет назад они были захвачены в плен арабами. Она послала его в обратно в Калабрию и, прежде всего, просила его, чтобы он окрестился для спасения своей души. На дорогу, в качестве материнского благословения, она дала ему маленький деревянный нательный крест. Иоанн, нашедши небольшой корабль, который отправлялся в Калабрию, поплыл вместе с ним. Когда он высадился на берегу недалеко от Стило, местное население, которое окружило его, поскольку он был в мусульманских одеждах, повело его к местному епископу. Увидев архиерея, Иоанн рассказал всё о себе и выразил желание креститься. Однако епископ ему не поверил и придумал испытание. Он велел разогреть большой котел с маслом и сказал Иоанну, что если он хочет креститься, то должен заслужить это, войдя в котел с кипящим маслом. Иоанн решительно пошел к котлу, и епископ, видя это, остановил его и впоследствии крестил, оставив ему имя Иоанн. Однако, Иоанн, будучи поражен примером аскетической жизни Иоанна Крестителя, решил удалиться в монастырь, чтобы там вести подвижническую жизнь. В окрестностях Стило был один монастырь, которым управляли два святой жизни монаха, Амросий и Николай. Иоанн отправился туда и попросил принять и его в монастырь. Однако, братия, которые вели строгую подвижническую жизнь, видя его юный возраст, решили, что он не сможет жить с ними, вследствие своего возраста. Иоанн, простоял несколько дней под монастырем, доказав свое горячее желание получить ангельский образ. Живя в монастыре, он вспомнил о домашнем сокровище, и попросил благословения в игумена пойти и найти его. Получив благословение он, вместе с еще одним братом из монастыря, пошел и нашел сокровище, которое раздал бедным.

Среди многих чудес, которые совершил преподобный, выделяется одно, из-за которого он получил название Феристис. Это случилось около местечка Монастераче. Там жил один из благодетелей монастыря. Однажды преп. Иоанн в июне месяце по какой-то необходимости должен был пойти к нему. Он взял с собой немного вина и хлеба и отправился в дорогу. Проходя через местности Maturabulo и Marone, он увидел жнецов, которые собирали урожай. Те, в свою очередь, завидев монаха, начали насмехаться над ним. Святой, остановившись, поделился с ними вином и хлебом, которое имел. Когда все ели, то заметили, что ни вина, ни хлеба не стало меньше. Увидев такое чудо, преподобный пал на землю, благодаря Бога. Когда он еще пребывал в таком положении, началась гроза, все крестьяне побросали серпы и спрятались под деревья. Когда преподобный поднялся с молитвы, то увидел, что еще шел дождь, крестьяне спрятались под деревьями, однако вся пшеница была собрана и сложена в снопы. Удивившись, он поспешил возвратиться в монастырь. Крестьяне, увидев, что всё уже собрано, пошли к хозяину за платой. Поскольку всё это случилось еще до полудня, хозяин не поверил, что так быстро можно было собрать весь урожай, и, несмотря на рассказы о чуде, он сам лично хотел удостовериться в этом.

С этого времени преп. Иоанн получил название Феристис (θεριστής), что значит жнец, и на иконах изображается с серпом в руке. Преп. Иоанн преставился в 1050 г. После его смерти от его одежд исцелился Рожер II, сын норманнского короля Рожера I, вследствие чего норманны подарили монастырю земельные владения. Память святого празднуется 23 февраля.

Св. Никодим Смиренный (X-XI вв.). Память 12 марта        

Житие св. Никодима не богато внешними событиями[9]. Он родился в провинции Реджьо Калабрия в X в. Преп. Никодим стал учеником преп. Фантина, где прошли первые годы его монашеской жизни. Поскольку агаряне часто нападали на эту местность, он удалился в местность Келлерана, на севере Калабрии. Он построил там маленькую церковь в честь архистратига Михаила, где начал вести строгую подвижническую жизнь. Вскоре около него собралась братия. Однажды он был пленен сарацинами, но чудесным образом был спасен. Другой раз девять человек из Бизиньяно были взяты в плен сарацинами и привезены ими в Сицилию. Находясь на отдыхе, будучи в кандалах, один из них воззвал ко Господу о помощи, «молитвами преп. Никодима», после чего также чудесным образом они были спасены. Преп. Никодим прожил в монашестве около 70 лет и умер в начале XI в.

Св. Григорий Кассанский (930-1002)

Св. Григорий родился в Кассано (северная Калабрия) около 930 г. от благочестивых родителей Ликастра и Иоанны. Когда Григорий был еще маленьким, умер его отец. Когда он подрос, его мать решила женить его и уже нашла невесту, но святой больше любил девство и хотел посвятить себя на служение Богу. Он тайно идет из дома и приходит к епископу, которому изъявляет свое желание стать священником. Около 950 г. св. Григорий принимает священный сан. Он часто ходил в монастырь св. Андрея di Cerchiara, где общался со своим духовником – о. Пахомием. Через некоторое время он, с благословения епископа, принимает монашеский постриг. Когда около 960 г. умер игумен Пахомий, св. Григорий был избран его наследником. Он проводил жизнь в молитве, чтении и переписывании книг. Однако спокойная монашеская жизнь в 969-970 гг. была прервана нашествием сарацин. Они нагрянули настолько неожиданно, что братия даже не успела спрятаться. Тогда св. Григорий, как игумен, предложил сарацинам взять себя, вместо братий. Те согласились и начали требовать от него монастырских сокровищ. Св. Григорий отдал им все монастырские деньги: 27 тари. Однако сарацины, подумав, что Григорий скрывает от них сокровища, начали его мучить. Когда же они захотели сжечь его, то у них парализовались руки. Таким образом, святой избавился от смерти.

Через некоторое время после этого св. Григорий пошел в Рим, где встретился с императрицей Феофано, супругой императора Оттона II, которая заставила его принять средства для постройки греческого монастыря в честь Спасителя, где сам Григорий должен был стать игуменом. Монастырь был построен и вскоре наполнился м братией. Однако, имп. Оттон, следуя желанию своей супруги, захотел послать св. Григория в Германию, чтобы тот основал там центр греческой духовности и культуры. Св. Григорий, взяв с собою 12 монахов калабрийцев, что в ту эпоху значило, греков, отправился в Германию, где поселился в Burtscheid около Аахена, и основал монастырь свв. Аполлинария и Николая. Монастырь, действительно, вскоре стал центром греческой культуры, который позволил Германии и Франции соприкоснуться с восточным миром. Там же в Германии и почил св. Григорий в 1002 г.[10]

Св. Фантин Игумен Фессалоникийский (ок.902-974)

(см. главу «Монашество в донорманнскую эпоху»)

Св. Нил Россанский (910-1004)

(см. главу «Монашество в донорманнскую эпоху»)

Св. Лука Корлеоне (815-915)

Св. Лука родился в Сицилии в поселке Корлеоне, недалеко от Палермо, в 815 г. от благочестивых родителей Льва и Феоктисты. В Крещении он был назван Львом. Когда он подрос, то, согласно местной традиции, был послан изучать Св. Писание. В юности он занимался сельским хозяйством и смотрел за стадами своего отца. Когда Льву было 20 лет, умерли его родители. Семейное горе еще больше укрепило его желание вести монашескую жизнь. Раздав всё имение бедным, он удалился в монастырь св. Филиппа Агирского около подножия г. Этны, где находился под духовным руководством игумена Филиппа. Надо заметить, что в ту эпоху почти все сицилийские преподобные начинали свою подвижническую жизнь с этого монастыря, который был центром монашеской жизни в Сицилии. Там же Лев был пострижен в монашество с именем Лука. Именно отсюда происходит его второе имя, под которым он известен – Леолука Корлеоне. По совету игумена Филиппа, он совершил паломничество в Рим ко гробу святых апостолов. Оттуда, по примеру многих сицилийских подвижников, он пошел в Калабрию, где он прожил 6 лет в одном монастыре около горы Mula, под руководством игумена Христофора. Потом они вместе переселились в местность Меркурион, где в то время процветала монашеская жизнь. Там они прожили 7 лет и, вследствие частых набегов сарацин они опять переселились в Кассанскую область, которая находится на севере Калабрии со стороны Ионического моря. Там они основали свой монастырь. Десять лет спустя умер игумен Христофор и св. Лука стал его наследником. При нем число братии увеличилось до 100 человек. Преподобный, вместе со своей монашеской общиной, помогал местным крестьянам и пастухам. Были и чудесные случаи. Однажды, когда вся братия ушла на послушания вне монастыря, преподобный остался сам. К нему пришли голодные беженцы, которые попросили хлеба. Св. Лука отдал последний кусок, который был в монастыре, а также и фрукты. Вечером, вошедши в свою келлию, он увидел на столе три свежих хлеба. Перед своей кончиной он назначил своим наследником монаха Феодора, причастился, и попрощавшись с братией, мирно отошел ко Господу. Это случилось в 915 г. Он прожил 100 лет, 80 из которых в ангельском образе[11].

Свв. Христофор, Гали с сыновьями (X-XI вв.)

(см. главу «Монашество в донорманнскую эпоху»)

Св. Филарет Садовник (после 1016 – до 1079)

(см. главу «Монашество в донорманнскую эпоху»)

Святые,

жившие в норманнскую эпоху

Св. Лука Грамматик (?-1114)

Житие св. Луки Грамматика является одним из немногих, сохранившихся от XI в.[12] Именно в этом житии повествуется о той трагической для православного населения эпохе норманнского завоевания и окатоличивания. Из жития видно, что православие было глубоко укоренено в сознании южно-итальянского населения, вследствие чего норманны были вынуждены силой приводить их к послушанию папе.

Св. Лука родился в первой половине XI в. в провинции Реджьо Калабрия в поселке Меликукка. Родители его, Урсин и Мария, с младенчества послали его на обучение священным Письменам. В то время архиепископом Калабрийским и Сицилийским был митрополит Николай Регийский. Он прекрасно владел латинским языком и был знатоком латинских Отцов. Около 1036 г. он в своих книгах оставил несколько заметок относительно нововведения католической церкви и, в частности, по поводу целибата, который он, сам будучи монахом, опровергает на основании Св. Писания[13]. Однако, на воспитание св. Луки повлиял другой Николай, епископ города Оппидум. Он жил как раз в то время, когда норманны начали завоевание южной Италии. Епископ Николай помогал бедствующему народу, так что вскоре после своей смерти он начал почитаться как святой и был назван Николаем Новым Чудотворцем, чтобы отличать его от святителя Николая. Память его 13 декабря. В 1059 г. падает Оппидум. В том же году между папой и норманнами было подписано известное соглашение в Мельфи.

В те неспокойные времена св. Лука был иеромонахом в монастыре св. Илии Пещерника в Меликукке. Вскоре он был посвящен во епископа, чтобы окормлять православное население, которое норманны лишали его веры. Многие епископы были смещены с кафедр. Нам известны имена лишь немногих: Никодима из Палермо, Стефана Акерентийского, который погиб в битве против норманн, и Василия Регийского, который не был допущен на кафедру.

Относительно кафедрального города, титула епископа Луки не говорится ничего. Однако житие его озаглавлено: «Житие и деяния преподобного отца нашего Луки, επισκόπου Ασύλων». Что это значит? Города с таким наименованием в Италии нет. Вероятно, норманны разрешили ему окормлять православное население, гарантируя ему неприкосновенность, иммунитет, так как именно такое значение имеет греческое слово ασυλία,η. Либо, может быть, что св. Лука нашел себе убежище, приют, пристанище (греч. άσυλο, το) в одном из монастырей Аспромонтийских гор, или в Регийском регионе. Один из серьезных современных палеографов южной Италии говорит, что в одном манускрипте Mess. Gr. 76., который датируют раньше 1276 г., написано, что св. Лука был епископом είς όλων, то есть для всех, откуда, в результате слияния появилось Ασύλων[14].

Святитель Лука помогал местному населению творил чудеса, подобные Спасителевым. Однажды, проходя по берегу моря в местности Μεδίμου, он встретил рыбаков. Поприветствовав их, он узнал, что они ничего не поймали. Тогда, будучи истинным учеником Христовым, он сказал: «бросьте сети по правую сторону корабля и обрящете». Сделав по слову святого, рыбаки поймали столько рыбы, что хватило для всех, кто даже жил поблизости[15].

Однако, самыми интересными эпизодами из его жития являются следующие. Однажды случился спор между ним и латинянами по поводу опресноков в границах его епархии. Святой многими изречениями из Св. Писания доказывал им их неправосмыслие и в конце сказал: «Вы же, латиняне, фарисейски лицемерите, иудейски празднуете опресноки, и ежедневные омовения, и множеству других ересей, неправильно мудрствуя, работаете». Сказав это, он привел их в ярость. Они начали поджигать его келлию (καλύβη) и хотели его бросить туда и сжечь. Однако святой попросил их дать ему немного времени, чтобы совершить бескровную жертву. По совершении им Литургии, латиняне подожгли келлию, которая сгорела полностью, однако огонь «даже волоса святого не коснулся»[16]. Случай очень характерный для той поры.

Одному франку по имени Реветос из г. Umbriatico св. Лука угрожал тяжелой болезнью, если тот не прекратит превращать священников в рабов. Однако тот не слушался и, действительно, заболел. В болезни вспомнил слова святого, который к тому времени уже преставился, и прибег к гробу святого просил прощения. По молитвам святого он выздоровел. Однако через некоторое время начал творить то же самое, и заболел еще хуже, на этот раз со смертельным исходом[17].

Более 45 лет св. Лука окормлял свою паству, обходя города и села, рукополагая священников, освящая храмы и поддерживая народ в стоянии за православную веру. Умер он 10 декабря 1114 г. и был погребен в Солано (около 30 км. от Реджио). Св. Лука известен под именем Грамматик, что говорит о его образованности. К сожалению, не сохранилось ни одного из его творений. Житие св. Луки ясно показывает какими методами пользовались католики, чтобы доказать свою правоту, а также положение православного населения, в данном случае, священников, в норманнскую эпоху.

Св. Николай Кириеэлейсон (1075-1094) Память 2 июня

Св. Николай является единственным из южно-итальянских святых подъявших на себя подвиг юродства. Его житие составлено в XII в. и представляет огромный интерес[18], так как рассказывает о единственном примере юродства ради Христа в итало-греческой агиографии. Св. Николай почитался в Апулии и, особенно, в г. Трани. С другой стороны житие построено оригинально, не следуя общеизвестным схемам св. Симеона Метафраста и поэтому читается с интересом.

Св. Николай родился около 1075 г. в семье бедных крестьян в Греции в епархии Ливадия в окрестностях г. Навпакта, где сейчас находится известный всем грекам монастырь св. Луки. Он не получил никакого образования, но вместо этого в возрасте 8 лет был послан пасти овец. Однажды, будучи просвещен Божественной благодатью, он начал постоянно кричать «Господи, помилуй», т.е. «Кирие элейсон», вследствие чего и получил такое название. Мать, узнав об этом, начала на него кричать и бить, чтобы привести его в чувство. Однако св. Николай не переставал призывать имя Божие. Все подумали, что он сошел с ума и мать выгнала его из дома. Ему тогда было 12 лет. Он пошел в горы и нашел там одну пещеру, в которой обитала медведица. Увидев ее, св. Николай, осенив ее крестом, сказал: «Во Имя Иисуса Христа, не приходи больше в это место!». Животное покорно удалилось. Св. Николай поселился там, питаясь дикой травой и постоянно взывая «Кириеэлейсон». Через некоторое время мать находит его и приводит в монастырь св. Луки. Монахи, думая, что он бесноватый, начали бить его, но он не переставал кричать «Кириеэлейсон». Монахи закрывают св. Николая в одной башне и приваливают к двери большой камень. Около полуночи сам откатывается и Николай выход на волю. На другой день его заковывают в цепи и помещают в одной келлии. Цепь сама распадается и Николай идет в монастырскую трапезную взывая «Кириеэлейсон». Его изгоняют из монастыря, однако сила Божия поднимает Николая и оставляет его на куполе храма. Монахи, которые после обеда отдыхали, внезапно слышат крик «Кириеэлейсон», который раздавался со стороны храмового купола. Один монах, взобравшись на купол, ударяя св. Николая, заставил его сойти вниз. Пытаясь привести св. Николая в чувство, монахи бросили его в море, однако один дельфин его спасает и св. Николай, сидя на нем, продолжал кричать «Кириеэлейсон». Тем временем на море началась буря и сами монахи, которые его бросили в море, оказались в опасности. Св. Николай тогда сказал им: «Взывайте и вы Кирие элейсон!». Будучи, таким образом, спасены св. Николаем, монахи оставили в покое святого. Он оставляет монастырь и возвращается в родительский дом. Каждый день он ходил в горы, где срубывал деревья и делал из них кресты. Однажды он взял с собой своего младшего брата. После продолжительной молитвы в горах им было явление ангела. Однажды святой пошел в местность Эвзирихия. Игумен местного монастыря, увидев Николая, сказал братии: «Дайте ему усмирить нашу буйную лошадь, и посмотрим на самом ли деле он святой». Братия силой посадили Николая на лошадь, которая стояла смирно. Той же ночью св. Николай видит во сне ангела, который переносит его в Лонгобардию в город Трани и говорит ему, что местное население вскоре его изгонит отсюда. Через некоторое время он решает отправиться в Рим. Он идет в г. Навпактос, где садится на корабль, который плыл в Отранто. На корабле он знакомится с монахом-кавиотисом по имени Варфоломей. Именно из его слов было составлено житие св. Николая. Однако, поскольку на корабле своими криками «Кириеэлейсон» он мешал всем, то ему сказали либо перестать, либо он будет выброшен в море. Случилось последнее. Однако под покровительством Господним он добрался до Отранто. Потом Варфоломею он говорил, что с небес сошла Госпожа и спасла его. Множество было чудес во время жизни святого в Апулии, останавливаться на которых мы не будем. Интересно заметить, что жители Отранто, увидев чудеса, которые творил св. Николай, просили его: «Мы знаем, что ты получаешь от Господа все, что ни попросишь. Заступись за нас перед Господом, чтобы он освободил нас от варваров». Под варварами здесь надо понимать никого другого корме норманнов, которые захватили Бари в 1071 г. Святой впоследствии жил некоторое время в г. Лечче, потом в Таранто. Пришедши в г. Трани, в тот же день он там и умер. Это случилось в 1094 г. Как видим, он прожил всего 19 лет.

Св. Варфоломей Симерийский (?-1130)

(см. главу «Мессинская архимандрия»)

Св. Киприан Регийский (ок.1140-1240). 20 ноября

Родился в Регио около 1140 г.[19] В молодости учился профессии медика. В возрасте 25 лет удалился в пустыню, где прожил около 20 лет. Стал известным подвижником в регийской провинции. После смерти Павла, игумена монастыря св. Николая в Каламици (окрестности Регио), монахи попросили Киприана стать новым игуменом. Нехотя Киприан согласился и в возрасте 60 лет возглавил монастырь, где и пробыл до самой смерти в 1240 г. Память его 20 ноября в местных календарях. Почитается также и католиками.                

Кафедральный собор (Дуомо) в Кремоне

Византийский император Юстиниан, отвоевав от язычников-готов большие территории в центре и на севере Апеннинского полуострова, установил в Кремоне твердую власть Восточной империи – город, стоящий на реке По, со времен римлян, был важным речным портом. Когда в последней трети VI в. Италию заполонили лангобарды-ариане, они обошли укрепленную Кремону стороной (кроме того, они не знали судоходства и боялись укрепленных портов). Призвав на помощь других варваров – аваров, отличных мореплавателей, они взяли в 603 г. Кремону и, в разное время, другие византийские города-порты.

Кремона, форпост Византии на Севере Италии, была сурово наказана за долгое сопротивление и разрушена: от византийского периода археологи нашли лишь остатки крепостных стен, на виа Зара. Однако кафолическая (то есть православная) лангобардская королева Теодолинда, по преданию, упросила cвоего жестокого мужа короля Агилульфа поставить обетный храм в честь Архистратига Михаила, Небесного покровителя лангобардов. После гибели византийских церквей в Кремоне, Сан Микеле и стал, возможно, самым древним городским храмом.

Главный же кремонский храм – кафедральный собор в честь Божией Матери, возник в XII в. на месте средневековой церкви с таким же посвящением.

Архангел Михаил – покровитель лангобардов

Когда к VI в. все народы Апеннинского полуострова уже были кафолическими христианами, пребывая под омофором пап римских или патриархов константинопольских, сюда хлынул дикий и воинственный народ – лангобарды, пребывавшие в арианской ереси и даже, частью, еще в язычестве. В течении нескольких десятилетий они сумели покорить обширные территории, дойдя до самого Юга Италии — Апулии и Калабрии. Будучи христианами-неофитами, да еще впавшими в ересь, они отрицали культ кафолических Святых, почитание икон и мощей. Поэтому при отходе от арианства, чему посвящала особые усилия их королева Теодолинда (589-626), им показался особенно близким Архистратиг Михаил, Небесный воин, не имевший никаких «материальных» реликвий – многие Свято-Михайловские санктуарии в Италии поэтому имеют именно лангобардское происхождение, в первую очередь, самый главный — на горе Гаргано. Вероятно, на почитание св. Михаила, покровителя воинов и «ответственного» за посмертное существование душ, были перенесены и формы культа германо-скандинавского божества Водана (Одина). Лангобарды были даже убеждены, что Архангел помог им в нескольких решающих конфликтах с византийцами. 

На севере Италии важные лангобардские храмы в честь Архистратига появились, кроме Кремоны, в Павии, Чивидале (Фриули) и в Валь-ди-Суза (нынешнее пьемонтское аббатство Sacra di San Michele).

Древняя базилика Сан Микеле в Кремоне