Документальные фильмы – редкие гости в кинозалах, и чтобы привлечь широкую публику, естественно, должны рассказывать о каких-то важных для национальной цивилизации вещах. И герой нового фильма – это итальянский классик, блестящий писатель Примо Леви, гордость итальянской литературы ушедшего века. И герой даже не он, а один его роман: «La tregua». Титул можно перевести двояко – «перемирие», или «передышка». Несколько лет тому назад эта книга вышла и на русском языке, с названием «Передышка».

Примо Леви родился в 1919 году в Турине и там же в родном городе, в 1987 году он покончил жизнь самоубийством, бросившись в лестничный пролет в собственном доме. Писатель, поэт, публицист, в западной послевоенной культуре он занял важнейшее место. Английская газета «The Observer» недавно составила свой список ста лучших писателей всех времен и народов, список, конечно, условный. На первом месте – Сервантес, на 84-м – Примо Леви.

Будущий писатель в возрасте двадцать четырех лет был депортирован из-за еврейского происхождения в Освенцим, выжил, вернулся в родной Турин. Вскоре он написал книгу «Человек ли это?», названную в Италии «Книгой века». Она стала первой часть дилогии о чудовищном опыте выживания в лагерях». В 63 году вышло продолжение — книга «Передышка» — о том, что было после освобождения из Освенцима.

О смерти писателя в 1987 году до сих пор гадают, он не оставил никаких объяснений. Но полагают, что к этому трагическому жесту его подтолкнули и неизжитые кошмары концлагерей.

«Передышка» рассказывает об уникальной эпопее Примо Леви в конце войны. По освобождении Советской Армией он из нацистского лагеря попал в советский, в так называемый реабилитационный лагерь, по сути дела — пересыльный. Там бывших пленников фильтровали, выявляли перебежчиков, предателей родины, в общем, проводили сортировку. Иностранных граждан, если не подозревали в них шпионов, репатриировали. Таким образом, Примо Леви, молодой туринский инженер-химик, проделал домой странный путь – из Освенцима через Польшу, Советский Союз, Румынию, Венгрию – обратно в Турин. Впечатления от этого почти годовалого маршрута и стали основой его романа.

Спустя 60 лет два кинематографиста, режиссер Давиде Феррарио и сценарист-литератор Марко Бельполити, с книгой Примо Леви в руках проделали вновь этот путь. На афишах нового фильма «Путь Леви» так стоит: 60 лет, 6 тысяч километров, 10 границ.

«Передышка» — это книга о самом конце Второй мировой войны. Третий Рейх, нацистская империя, разбита. «Но война никогда не кончается», — говорят ее персонажи, и сам Леви писал книгу в 1963 году в разгар Холодной войны, Карибского кризиса и прочего. Для авторов нового документального фильма, таким образом, представилась возможность поразмышлять и о еще одной «передышке» истории, о конце Холодной войны и о погибшей советской империи. Это и есть второй пласт фильма: персональная судьба Леви, его необычный маршрут теперь пролегает среди руин коммунистической державы – и для итальянцев, многие из которых жили мифами о Советском Союзе, эта часть весьма поучительна. Виды остановленных фабрик, заброшенных сельских угодий перемежаются с кадрами советской кинохроники с мускулистыми и веселыми рабочими и колхозниками. С кинохроникой чередуются интервью – с людьми недовольными новой «передышкой», обеспокоенными будущим, ностальгирующими по советской империи. Самые курьезные беседы проходили в Белоруссии, где к итальянским кинематографистам был приставлен официальный цензор, проверявший благонамеренность высказываний белорусов. Абсурд ситуации заканчивается гротеском: строгий цербер по окончании работы итальянцев приглашает их домой и закатывает пир горой.

Украинская часть посвящена в основном Чернобылю. Хотя Примо Леви там не был, конечно, мимо этого драматического постсоветского пространства обойтись было трудно.

Современный маршрут имел свои отличия: появились новые страны, новые границы. Леви скитался по Советскому Союзу, который он полагал Россией, хотя на современную территорию России литератор так и не ступил. Он и хотел понять именно русских, не отличая их от белорусов и украинцев. Понять их было непросто, для него становится ясным только то, что здесь живут люди, противоположные немцам.

Вот что он пишет: «Безобидные в мирное время и беспощадные на войне, русские сильны внутренней дисциплиной, основанной на единстве и любви друг к другу и к родине, а потому более крепкой, чем беспрекословная, бездумная дисциплина немцев. Живя среди них, легко понять, почему именно их дисциплина, а не дисциплина немцев одержала в конечном счете победу». В целом же Россия для бывшего пленника Освенцима — нечто доброе, но непонятное: даже наша кириллица наделяется эпитетом «таинственная»…

На основе книги в 1997 году вышел и художественный фильм. В нем роль автора-мемуариста исполнял актер Джон Туртурро. Этот проект долго готовился известным итальянским режиссером Франческо Рози — сам Примо Леви, в последние годы жизни оказывал ему поддержку. Существование этой игровой кинокартины и ее прочный успех также, конечно, помог широкому прокату нынешнего документального фильма.

Завершается фильм «Путь Леви» большим интервью с другим большим писателем – Марио Ригони-Стерном. Если Примо Леви выразил в итальянской литературе драму Холокоста, то драму итальянских солдат в российских степях выразил Ригони-Стерн. И тот и другой считаются совестью итальянской нации, «голосом» ее трагедии в середине прошлого века.

см. также http://www.svoboda.mobi/a/375622.html

О яркой и благородной личности Умберто Дзанотти-Бьянко (Zanotti Bianco; 1889, Ханья, о. Крит ― 1963, Рим) написано много[1].

Он родился в семье женатого на англичанке итальянского дипломата, генерального консула Италии на острове Крит, затем учился в суровом колледже отцов-варнавитов им. короля Карла-Альберта в Монкальери, под Турином.

Трагическое событие, унесшее жизнь более 100 тысяч жителей Мессины и Реджо-Калабрии, ― чудовищное землетрясение 28 декабря 1908 г.[2] ― тогда оставило особый след в его сознании. Юный Умберто (19 лет) отправился с Балкан, где работал на новом дипломатическом посту его отец, на Сицилию; там он еще застал русских моряков, самоотверженно спасавших терпевших бедствие итальянцев. С того момента у него возникает особое отношение к России, и он при первой возможности устанавливает связи с русскими интеллектуалами в Италии (в частности, с членами колонии политэмигрантов на Капри).

Благожелательный интерес Дзанотти-Бьянко к далекой стране проявился не только в сфере литературы и публицистики, но и самым непосредственным образом ― в сфере общественной деятельности. Он внимательно следил за революционными событиями в России, поначалу симпатизируя большевизму; определяющую роль в его отношении к революции сыграла личная дружба с соратниками Максима Горького по каприйской школе, в частности, с философом А.А. Золотаревым, знатоком и переводчиком Джордано Бруно.

Именно Золотарев стал первым «русским каприйцем», который сблизился Умберто: их дружба длилась годами, о чем свидетельствуют многочисленные письма Золотарева на несколько выспреннем итальянском. Вернувшись в родной Рыбинск, он писал:

Теперь – не знаю, почему – мне часто вспоминается меланхоличная каприйская ночь. <…> Природный воздух под скорбной луной, прикрытой вуалью… внизу плач моря… Вы тогда говорили о смерти и о бессмертии, а я, тогда еще не понимавший полностью итальянский, вслушивался в звучные звуки, сочетавшиеся с атмосферой, и понимал своим сердцем Ваше сердце. Радость того момента незабываема, и во время моих снов возобновляется вновь. О как бы я хотел, чтобы мы вновь беседовали и химерничали на Капри – не во сне, а наяву[3]. 

Вместе с тем, в этом письме, написанном в разгар Первой мировой войны, Золотарев вспоминал не только о «химерах», но и о реальных проектах Дзанотти-Бьянко, озабоченным тогда культурным подъемом Итальянского Юга. В рамках этого подъема он замыслил и русско-итальянскую библиотеку на Капри – как важный инструмент вовлечения маленькой, но деятельной русской колонии в местную культуру. Идея эта успешно была воплощена, в первую очередь заботами Умберто, который сумел подключить каприйский проект к общенациональной библиотечной программе в пользу Итальянского Юга; библиотекарем стал всё тот же Золотарев; немалую помощь оказал Максим Горький. В 1913 г., в связи с политической амнистией по случаю 300-летия Дома Романовых, Горький и его товарищи вернулись в Россию. В тот момент, в ноябре 1913 г., Золотарев писал к Дзанотти-Бьянко: 

Эта библиотека принадлежит русско-итальянской ассоциации и поэтому книги нельзя будет забрать из нее, хотя все русские и уезжают с острова. Я же уверен, что интеллектуальные отношения между Италией и Россией станут всё более близкими, как и между всеми другими народами земли. Значит, необходимо ради нашей библиотеки, чтобы такой человек, как Вы, занялся защитой традиций нашей ассоциации[4]. 

После отъезда Золотарева, делами библиотеки занялся Николай Любарский, который, несмотря на трудности разного плана, продолжал пополнять ее фонды[5]. В переписке с Дзанотти-Бьянко Любарский обсуждал не только библиотечные дела, но и политические события. Так, он желал Италии получить зоны Тренто и Триеста, принадлежавшие тогда Австрии, но получить их «sans guerre» [франц.: без войны], исключительно дипломатическими средствами.

«Русский Капри» к 1914 г. прекратил свое существование, однако его прежние обитатели сохраняли связи с Умберто. Особенно много писал ностальгировавший Золотарев:

Италия подарила мне новые глаза, которыми я теперь вижу лучше Россию. <…> Яростный весенний ветер принес с юга атомы итальянского воздуха. <…> Извини за меланхолию, мою друг. Я северянин, и у нас начались чудесные и загадочные белые ночи. Вы их должны увидеть[6]. 

С другим «русским каприйцем» поэтом Алексеем Лозиной-Лозинским Умберто познакомился через Золотарева. Лозина-Лозинский сознательно сторонился чрезмерно политиканствовавших, по его мнению, эмигрантов, посвятив себя поэзии и эссеистике[7]. Сохранилась его скромная переписка с Дзанотти-Бьянко, где обсуждалась не воплотившаяся идея о создании итало-русского этнографического музея в помещениях упраздненного картезианского монастыря на Капри. О литераторе и о его каприйской книге писал в Италию Золотарев: 

Он сочинил прелестную книжку об острове, полную лозианских, если так можно сказать, афоризмов, то его горячих, горьких, часто несправделивых, но всегда меланхоличных. Не знаю, найдет ли его книга издателя. Вы должны прочесть ее, когда она выйдет. Вы еще учите наш язык?[8] 

Когда же Дзанотти в августе 1916 г. получил ранение на австрийском фронте, ему написал сам Лозина:

Я получил от Алексея Алексеевича [Золотарева] печальную новость, что Вы – в госпитале. <…> Поверьте, что крайне живое чувство меня толкает послать Вам самое горячее желание поправки Вашего здоровья. Слава Богу, что пуля в живот не была смертельной. Но возможно, в конце концов судьба знает лучше нас, как распорядиться нашей жизнью[9].

Однако в конце 1916 г. переписка прервалась, так как Лозина покончил жизнь самоубийством. Это была уже третья попытка…

Во время войны в переписку с Умберто вступил журналист и общественный деятель народнического толка Андреа Каффи (петербуржец родом, но итальянский подданный[10]), прочитавший предисловие Дзанотти к книге Ваины «Albania che nasce» (Рождающаяся Албания). И он, узнав о ранении Дзанотти, писал ему в госпиталь слова утешения (19 сентября 1916 г.): «Жизненно важная необходимость для дела и <…> для меня, чтобы Вы восстановили все Ваши силы и Вашу работу для молодой Европы. <…> Никогда ранее я не чувствовал себя так вместе в одной “дружине”».

Интересен обмен мнения между корреспондентами по поводу необходимости для Антанты вмешательства в войну в России.

Еще один важный персонаж – Анна Колпинская, литератор, жившая во Флоренции, которую Дзанотти по совету Горького еще в начале 1914 г. привлек к работе над переводами Радищева, Чаадаева, Герцена и Салтыкова-Щедрина для журнала «Giovane Europa» (Молодая Европа). Началось интенсивное сотрудничество, которое увенчалось в 1919 г. изданием сборника «I precursori della rivoluzione russa» (Предтечи русской революции).

Когда же до Дзанотти-Бьянко дошли известия о трагических последствиях Гражданской войны, в первую очередь о драме сирот-беспризорников, он решает действовать. Едва оправившись после ранения на австрийском фронте, он нашел время и силы для того, чтобы собирать предназначавшиеся беспризорникам средства, провизию, белье и прочее и посылать всё это в Россию. Ради этого он основал в 1920 г. в Риме «Comitato italiano di soccorso ai bambini russi» («Итальянский комитет помощи русским детям») в качестве филиала международной организации «Union internationale de sécours aux enfants affamés» («Международный союз помощи голодным детям»), со штаб-квартирой в Женеве. В общей сложности в 1920-1921 гг. по Италии было основано добрых три сотни подкомитетов «Comitato italiano di soccorso ai bambini russi». Большой удачей стало привлечение к этой работе состоятельной римской аристократки княгини Марии Пиньятелли ди Черкьяра, которую друзья называли Марьеттина. Она, будучи казначеем и секретарем Комитета, увлеченно собирала пожертвования.

Почти сразу наступил новый этап помощи Дзанотти-Бьянко России. Как человек действия, он принял решение отправиться в небезопасное тогда путешествие в Советскую Россию: в мае 1921 г. он прибывает в «красную» Москву[11].

В советской столице Дзанотти-Бьянко разыскал Андреа Каффи, попавшего на Лубянку, откуда ему удалось выбраться не без помощи пассионарной социалистки Анжелики Балабановой. Беседы с оппозиционером Каффи помогли Дзанотти-Бьянко лучше понять происходившее тогда в России.

Из Москвы итальянская миссия отправилась в Саратов, Царицын и другие города Поволжья, вплоть до Астрахани, затем в Харьков, Симферополь, Бахчисарай, Севастополь, Ялту, Судак, Керчь, Ростов-на-Дону, Одессу, завершив свой маршрут в той же Москве. Во время поездки Дзанотти-Бьянко довелось вступать в контакт как с представителями советской власти, так и с работниками других иностранных комитетов, в частности американского «ARA» (American Relief Administration ― А­мериканская администрация помощи), а также с бывшими итальянскими консулами (например, с Дуранте в Керчи). Во время поездки он вел личный дневник, опубликованный уже посмертно[12].

Официальные итоги поездки Дзанотти-Бьянко опубликовал в ноябре следующего года в Риме; его книга «La carestia in Russia e l’opera del Comitato italiano di soccorso ai bambini russi: Rapporto del delegato Umberto Zanotti-Bianco» («Голод в России и деятельность Итальянского комитета помощи русским детям: доклад представителя Умберто Дзанотти-Бьянко») ― важнейший документ той эпохи. В отчете представлено драматическое свидетельство о трагическом положении беспризорных детей, о тяжких болезнях, о голоде, об отсутствии педагогического и иного ухода. Подводился итог деятельности комитета в Поволжье, Дагестане, Крыму, на Украине; среди возможных мер предлагалось устройство колоний фабричного или сельскохозяйственного характера, которые положили бы конец опасному бродяжничеству детей. В числе высказанных им идей (к сожалению, не осуществленных) было устройство в Крыму специальной итальянской сельскохозяйственной колонии.

Доклад Дзанотти-Бьянко ставил и глубокие проблемы: о причинах гуманитарной катастрофы и о степени ее преодоления.

Вне сомнения, полемическая публикация Дзанотти-Бьянко стала известна в Советской России ― вскоре власти вообще запретили западную гуманитарную помощь, и деятельность «Comitato italiano di soccorso ai bambini russi» пришлось свернуть. Однако итальянский Комитет успел сделать немало[13].

Добавим, что итальянцы приходили в трудное время на помощь не только русским детям и голодавшим крестьянам, но и интеллигенции: стараниями того же Умберто Дзанотти-Бьянко, при поддержке Этторе Ло Гатто, в ноябре 1922 г. был учрежден «Comitato Italiano per i soccorsi agli intellettuali russi» («Итальянский комитет помощи русским интеллектуалам»).

С приходом в Италии к власти фашизма Дзанотти-Бьянко ушел в ту сферу, которую, пользуясь определением философа Бенедетто Кроче, можно назвать «сопротивлением культуры». Он никогда не шел на сделки с режимом, но, даже и удалившись от общественной работы, сумел совершить еще один культурный подвиг во имя итальянского Юга. Вместе с археологом Паолой Дзанкани-Монтуоро [Zancani Montuoro] в 1934 г. он открыл храмовый комплекс Геры в устье кампанской реки Селе. Раскопки проходили в рамках деятельности филантропической организации «Magna Grecia» («Великая Греция»), которой Дзанотти-Бьянко отдал много энергии (в 1935 г. ее распустили по приказу Муссолини).

После падения фашистского режима в 1944 г. Дзанотти-Бьянко возглавил итальянский «Красный Крест». В 1947 г. он стал членом филологической Академии Линчеи, в 1952 г. ― пожизненным сенатором Итальянской республики. Последней его заботой была созданная и возглавленная им ассоциация «Italia Nostra» («Наша Италия»), и поныне борющаяся за охрану окружающей среды.

Примечания 

http://www.svoboda.org/content/transcript/384249.html

Личностью Риккардо Гуалино мне было трудно не заинтересоваться: не случись известные события 1917 года, его имя сейчас было бы знаменитым на берегах Невы. Этот сверхдеятельный итальянец чуть менее века назад предпринял колоссальное дело – начал застраивать пустынный прежде остров Голодай, пригласив лучших архитекторов той поры. Газеты сулили этому огромному кварталу с названием «Новый Петербург», по сути дела городу-спутнику, будущее Русского Манхэттена. Но Манхэттен не вышел, и о Риккардо Гуалино в Петербурге, ставшем Ленинградом, забыли.
Гуалино — финансист, предприниматель, но и меценат, чуткий коллекционер, кинопродюсер, поэт и прозаик. Миллионером он стал в 30 лет, что в Старой Европе случается нечасто. Уроженец пьемонтского городка Бьелла, сначала скромный адвокат в Генуе, он обратил свое внимание на Восточную Европу и на Россию. С приключениями объехав Буковину, Подолье, Поволжье и Каспий, он создал компанию «Румынские леса», свою первую компанию, из многих последующих. Гуалино всегда метил высоко и пригласил в компаньоны Остина Чемберлена, в прошлом министра финансов Великобритании.
В 1908 году он купил на территории Российской империи, на Волыни, имение Листвин, в 23 тысячи гектар. Зачем ему понадобились эти гектары? А там росли дубовые леса, которые Гуалино и компаньоны принялись с энтузиазмом рубить и продавать в Европе. Так туринец сколотил свой первый капитал, быстро пущенный в оборот.
Он протянул в Листвин ветку железной дороги, построил там больницу, школу. Родившуюся тогда дочь он называет, несколько преждевременно, в честь своего русского владения, Листвина, не предполагая, что его Листвин лет через десять будет у него отобран, самым грубым образом.
Элегантный владелец фирмы «Румынские леса», продавшей леса русские, обучившись светским манерам, выстроил на вырученные деньги под Турином замок в стиле Возрождения, который декорировал картинами, предметами античного искусства. Но захолустная Волынь и имение Листвин не могли долго удержать воображение предпринимателя, и он стал все чаще и чаще поглядывать в сторону Петербурга. Поначалу он примеривал силы: его имя встречается среди основателей Итало-русской Торговой палаты в Петербург. Вскоре итальянец нашел нужное место: остров Голодай.
Этот остров, на севере Васильевского, отделенный рекой Смоленкой после революции назвали островом Декабристов: там нашли гроб с останками офицеров, вероятно, декабристами, и переименовали. В конце XIX века огромную часть Голодая купил некий Герасим Шалит, основавший Общество «Новый Петербург». Он выпустил акции, построил один дом и разорился. Фамилия Шалит, конечно, дала пищу многим зубоскальским фельетонам.
Шалит, как вспоминал в своих мемуарах Гуалино, был типом странным. Несмотря на банкротство, он не хотел продавать землю, убежденный, что рано или поздно «Новому Петербургу» быть. Итальянец пустил в ход все свое обаяние, а главное деньги, что выкупить у Шалита Голодай. Это удалось. Сам визит к Шалиту представлен следующим образом:
«Большая печь жарила в маленькой удушливой комнате. На грубо сколоченном столе валялись разные вещи: газеты и журналы, выжатые лимоны, грязные и вполне чистые чайные стаканы, сахар, какие-то фрукты. Громогласно храпел самовар.
Господин Шалит предложил мне сесть, мне подал полный стакан с чаем, прилег на хромой топчан и спросил: «Итак, вы хотите купить Голодай?», взглянув на меня живо и иронично.
Из разных источников я знал, какая у хозяина жилища дурная репутация. Знал, что с десяток других людей пытались договориться с ним о покупке и были обмануты, что в судах идет с сотню процессов из-за нанесенного им ущерба и проч. В его руках читалась ясная мысль: «Посмотрите на этого итальяшку, приехавшего в Петербург. Увидит, что за собственность он получит. Возьму, как всегда добрый залог и до свидания».
Сам дом тоже был странным. Он представлял собой деревянный барак, стоявший в центре огромного пустыря. Однако итальянец увлекся идеей и пустил в ход всё свое обаяние, а главное деньги, что выкупить у Шалита Голодай:
Ни одно другое коммерческое начинание не было для меня столь заманчивым. Создать город, воздвигнуть за несколько лет дороги, кишащие людьми, залитые светом, соорудить десятки зданий, одним словом – создать жизнь там, где прежде было безмолвие».
«Мой Эльдорадо» – так ласково называл итальянец в те годы Петербург.
Строить «Новый Петербург» стали в 1911 году. Для дела Гуалино привлек самых знаменитых зодчих – Федора Лидваля, обрусевшего шведа, и Ивана Фомина.
Их совместный проект стал гимном петербургского неоклассицизма. Архитекторы создали, на бумаге, величественный образ Северного Рима, вероятно уже 4-го Рима, раз Москва была третьим. В «Новый Петербург» предполагалось поселить полмиллиона человек.
Дело шло, как всегда у Гуалино, лихорадочно. Первым делом надо было поднять уровень почвы, подверженной затоплениям. Стали строить дома, переделывать то немногое, что досталось от Шалита.
В 1914 году в «Новый Петербург» протянули трамвайную линию. Искусствовед Георгий Лукомский, писал тогда оптимистично: «в эту чистую и светлую часть города устремятся зажиточные классы петербургского населения».
Надвигалась первая гроза – война. Одним из последних поездов – вместе с другом и земляком скульптором Пьетро Каноникой, – Гуалино уехал в Европу.
В зданиях «Нового Петербурга» – теперь переименованного в «Новый Петроград» – разместились военные госпитали. Гуалино, прекратив строительство, продолжал, однако, двигать дела. 24 октября, в день штурма Зимнего, городская Дума еще утверждала какие-то новые его чертежи и сметы.
На следующий день мир обошла новость о Советской власти, и Гуалино пришлось, не сразу, но расстаться со своим Эльдорадо. Новому Петербургу оказалось быть пусту.
Национализированные земли частично застраивал тот же Лидваль, но не докончил, уехав на родину предков. Когда двадцать лет тому назад я первый раз попал заграницу, в Швецию, мне довелось встретиться в Стокгольме с его дочерью архитектора, Ингрид Лидваль и опубликовать на русском ее воспоминания, в том числе и о работе на Голодае.
Для Риккардо Гуалино город на Неве навсегда остался как «воспоминание о неблагосклонности судьбы». Дела его пошатнулись, но Гуалино устоял. Почуяв великое будущее синтетики, он основал в Италии концерн по производству вискозы.
Либерал независимых взглядов он был неприятен пришедшему к власти Муссолини, и в 1931 году Гуалино арестовали по обвинению в финансовых махинациях. В тюрьму сажать не решились, но выслали в ссылку – на чудный остров Липари, близ северных берегов Сицилии. Там Гуалино вспомнил о своих литературных начинаниях, сочинил роман «Ураганы», написал воспоминания «Фрагменты жизни». Опубликовал все это, несмотря на статус ссыльного.
После падения фашизма он вернулся домой, продолжив свою финансовую и прочую деятельность. Особо много сил он посвятил поискам своей коллекции картин, конфискованной режимом. Собрав заново, он подарил ее родному городу, и теперь посетитель Туринской картинной галереи может осмотреть целую анфиладу с вывеской «Дарение Риккардо Гуалино». Он скончался в 1964 году во Флоренции, в преклонном возрасте.
Уже в Новом постсоветском Петербурге среди вполне советских построек на острове Декабристов в переулке Каховского, № 10, стоит неожиданно благородный дом – единственное, что осталось от мечты Гуалино.

См. также главу: РИККАРДО ГУАЛИНО – ОТ ВОЛЫНСКИХ ЛЕСОВ К «НОВОМУ ПЕТЕРБУРГУ» в книге Пьеро Кацццола, "Русский Пьемонт" / Сост., научная ред., перевод: М.Г. Талалай, М.: Старая Басманная, 2013.

В апреле 1835 г., спустя три года после публикации книги «Le mie prigioni» Сильвио Пéллико (Салуццо, 1789 – Турин, 1854), вызвавшей сочувственный резонанс по всей Европе и, в т.ч. в России, где она была опубликована в 1833 г. под названием «Мои темницы», в Пьемонт прибыл дипломатический курьер, известный литератор князь Петр Андреевич Вяземский. Поклонник Италии, где он впоследствии будет не раз[1], князь, которому тогда шел 43-ий год, впервые оказался заграницей. В Турин его влекло, помимо прочего, желание познакомиться с героем патриотического движения.

Остановившись в доме императорского посланника при Сардинском дворе А.М. Обрескова[2], Вяземский первым делом попросил устроить ему встречу с Пеллико. В итоге он встретился с ним в салоне Каролины Санторре ди Сантароза, вдовы одного из вождей революции 1821 г. Об этой встрече свидетельствует его лаконичная запись в Дневнике от 29 апреля 1835 г. Намного более подробно он рассказал об этом событии в письме к Жуковскому:

Проездом чрез Турин в 1835 г. познакомился я с Пеллико, к которому имел письмо из Рима. Всё наше знакомство, за скорым выездом моим, ограничилось несколькими часами откровенной беседы. Когда позднее был я снова в Турине [в 1859 г.], его уже не было на свете. Он умер в 1854 году. Но и в этом кратком и мимоходном знакомстве зародилось, смею сказать, чувство взаимной привязанности, которое сохранилось и заочно. Письма его о том свидетельствуют. Я, разумеется, знал его и прежде по сочинениям его. Он меня вовсе не знал и знать не мог. Я был для него человек совершенно посторонний, чуждый его минувшему и, как минутный проезжий, чуждый его будущему. Одним словом, я был туристом, каких видал он много.

Никакая авторская личность не могла полнее быть проверена сочинениями своими, как личность автора: «Le mіеі prigioni» и философическаго рассуждения: «Об обязанностях человека». Известно, что, вследствие политических возмущений в Италии, он австрийским правительством присужден был к смертной казни. Сей приговор был заменен заточением (carcere duro) на 15 лет в крепости Шпильберг[3]. После 9-летнего пребывания в крепости, был он помилован и возвращен в Турин. Такое тяжелое испытание не только не выразилось никаким чувством озлобления в рассказе его о тюремной жизни, но не оставило ни малейшего следа злопамятливости и в нем самом. Напротив, он говорил мне, что из всех этих страданий сохранил он одно чувство глубокой благодарности к австрийскому императору, который мог предать его смерти, а ограничился одним временным заточением, и тем самым дал ему возможность быть еще подпорою и отрадою престарелых родителей своих и посвятить им жизнь, спасенную от казни. Во всех словах его слышны были искренность и умиление. Тут не было никакого притворства, никаких желаний выказать свое великодушие. Я признавался ему, что слыхал от многих итальянцев и читателей его, что смирение, выказанное им в рассказе о страдальческих годах его, было в нем искусная уловка, чтобы тем самым придать более ненавистный характер мерам, принятым против него австрийским правительством. Он отвечал мне, что не дивится подобному заключению, потому что люди вообще так привыкли во многом обманывать себя и других, что им труднее всего, и менее всего верится истине[4].

Из этих строк перед нами встает выразительный образ героя Шпильберга, мемуары которого, как говорили тогда, «равнялись одной выигранной битве у австрийцев». Вне сомнения, рассказы Пеллико о всё еще томящихся в моравской темнице (Марончелли, Конфалоньери[5] и другие) вызвали у Вяземского острое сочувствие и печальные мысли о собственных товарищах-декабристах, сибирских каторжанах.

Знакомство Вяземского с туринским патриотом стало важным событием для его интеллектуальной биографии – в дальнейшем, оба они, пусть и на расстоянии питали друг к другу взаимное уважение. Известно, что когда русские путешественники посещали Турин и дом Пеллико (с 1838 г., после смерти родителей, он жил у маркизов ди Бароло), тот всегда спрашивал о князе.

Благодаря отношениям Пеллико и Вяземского, другой замечательный пьемонтский персонаж, профессор Дж.Ф. Баруффи, сумел совершить плодотворное путешествие по России, успеху которого сопутствовало и рекомендательное письмо от русского князя[6]. Тот же Вяземский сообщал туринцу об успехах его книг в России, в частности, о трактате «Об обязанностях человека», вышедшем уже в 1835 г. В письме же от Пеллико от 7 июля 1841 г., которое князь опубликует после смерти корреспондента, туринец сообщает:

Много благодарю ваше сиятельство за то, что вы благоволили перевести для меня статью Пушкина о моей небольшой книжке «Dei doveri degli uomini». <…> Мне лестно благорасположение вашего доброго Пушкина; я ценю оное, и тем более не следует мне самому говорить о том. В этом писателе вы лишились одного из отличнейших умов. В нем слышна душа: это больше чем ум[7].

Таким образом, такие две противоположные личности, как скромный и мягкий Пеллико и взрывчатый Пушкин могли питать взаимную приязнь – во имя гуманизма и любви к родине. Об этом свидетельствует и рецензия поэта, вышедшая в 1836 г. в сентябрьском номере «Современника», за несколько месяцев до трагической дуэли:

Сильвио Пеллико десять лет провел в разных темницах и, получа свободу, издал свои записки. Изумление было всеобщее: ждали жалоб, напитанных горечью, — прочли умилительные размышления, исполненные ясного спокойствия, любви и доброжелательства.

Признаемся в нашем суетном зломыслии. Читая сии записки, где ни разу не вырывается из-под пера несчастного узника выражение нетерпения, упрека или ненависти, мы невольно предполагали скрытое намерение в этой ненарушимой благосклонности ко всем и ко всему; эта умеренность казалась нам искусством. И, восхищаясь писателем, мы укоряли человека в неискренности. Книга «Dei doveri» устыдила нас и разрешила нам тайну прекрасной души, тайну человека-христианина.

Не все в Европе, впрочем, относились к Пеллико таким благородным образом. Против него писали и памфлеты под названиями вроде «Карбонарий, совершивший в своей жизни столько глупостей». Сам патриот, с пьемонтской мягкой иронией, писал по этому поводу в 1834 г. своему другу Пьетро ди Сантароза (кузену Санторре): «Ты не будешь читать добрые новости от “Voce della verità”, где меня вновь оскорбляют по поводу брошюры “Dei doveri degli uomini”, которая им представляется необыкновенно дурной».

Заметим, что рецензия Пушкина свидетельствует не только об уважении к героической биографии Пеллико, но и об интересе к молодой итальянской литературе, переводы которой тогда стали появляться в России.

Что касается Вяземского, то знакомство с Пеллико позволило ему использовать творчество пьемонтца для защиты Гоголя – во время знаменитый полемики, развернувшейся вокруг его «Избранных писем к друзьям». Вяземский сближал книгу Гоголя с трактатом «Об обязанностях человека» – у обоих авторов он усматривал общие моральные устои. Гоголь, как и Пеллико, описывая духовный путь творца согласно собственному видению, подвергся едкой критике и насмешкам. Сопоставление двух этих произведений, впрочем, представляется нам натянутым, если только не считать объединяющим моментом (помимо личной симпатии Вяземского к обоим авторам) тот общий христианский порыв, ведущий порой к издержкам, к непониманию, к тому кризису, который критики посчитали консервативной апологией устоев (как Белинский в его знаменитом, но несправедливом письме к Гоголю).

У Вяземского, которому Пеллико в письме 1842 г. рассказывал о своих скорбях, преобладала, вне сомнения, симпатия к своему итальянскому другу и к Италии вообще – последнее чувство двигало и Гоголем. Впрочем, нам неизвестно, познакомился ли он с Пеллико. Популярность мемуаров «Мои темницы» исключает мысль о том, что Гоголь не слышал о Пеллико, однако во время краткого пребывания писателя в Турине в 1837 г. они как будто бы не встречались.

Среди других русских друзей Пеллико следует назвать одного из патриархов русской литературы, Василия Жуковского, посетившего Турин в феврале 1839 г. в составе свиты цесаревича Александра Николаевича, будущего императора Александра II. Пьемонтцы устроили в честь высокой особы торжества, приемы, спектакли и грандиозный турнир – в ответ цесаревич перед отбытием передал щедрые пожертвования разным институтам: в частности больнице Коттоленго, уже тогда известной как образцовое благотворительное учреждение, он передал внушительную сумму в 2 тыс. лир.

Пеллико, обычно уклонявшийся от светских событий, на сей раз проявил повышенный интерес, написав о визите цесаревича своему брату и даже инициировав к себе через Тютчева, тогда служившего советником при российской дипломатической миссии в Турине, визит к себе Жуковского. Чуть позднее он нанес ответное посещение русскому поэту, остановившемуся в старейшей гостинице Hôtel de l’Europe (тогда по адресу Пьяцца Кастелло, № 19). Потом вместе они осмотрели «Музей картин», современную Савойскую галерею. Перед отъездом из Пьемонта Жуковский еще раз посетил патриота, который составил о нем самое благоприятное мнение, как о «поэте и эрудите», о чем он опять-таки написал своему брату. В том же письме Пеллико говорил о Жуковском как о друге Вяземского и других русских знакомых и о радости получить через него новости о князе Трубецком, декабристе, который «до сих пор сосланном в Сибири, но переносящем наказание с великим достоинством».

Русская делегация пребывала в сардинской столице три дня; ее опекал посланник Кокошкин[8], сменивший Обрескова и живший в палаццо Ласкарис, в контраде Сан-Карло, № 13, нынешняя улица Альфиери.

И Жуковскому новое знакомство пришлось по душе: в своих Дневниках он записал, что Пеллико имеет «физиономию своих книг – простоту и откровенность»; примерно то же самое он писал своему другу Козлову в Париж: «Я познакомился с Сильвио Пеллико, c’est l’homme de son livre [это человек из собственной книги]. Вот лучшая похвала». И Вяземский придерживался того же мнения – «Je l’ai trouvé tel que son ouvrage» [Я нашел его точь-в-точь как на портрете]. Следовательно, автор не разочаровывал своих читателей: его моральная цельность и ясный ум покорял сердца людей, ощущавших, что перед ними – христианин, достигший высот духа.

Среди добрых русские знакомых Пеллико были и дамы, общавшиеся с ним или лично, или письменно. В их числе – его почитательницы княгиня М.А. Голицына, урожд. княжна Суворова, внучка великого полководца, и княгиня Ангелина Радзивилл. Переписка с ними носила романтическую окраску, свойственную той эпохе, при этом, вне сомнения, и сочинения Пеллико не могли вызвать сочувствия у читателей (и читательниц), склонных к пиетизму и сентиментализму.

Известно, что и сам Пеллико, со своей стороны, узнал и оценил двух образованных и добродетельных русских барышень – графинь Штакельберг, вышедших замуж за итальянских дворян и обратившихся в католичество (одна из сестер умерла юной, и Пеллико оплакал ее преждевременную смерть).

Другая русская католичка, княгиня Е.П. Гагарина, урожд. Соймонова, жена русского посланника в Мюнхене князя Г.И. Гагарина, прислала Пеллико в 1835 г. большое и интересное письмо, исполненное высокого христианского смысла. Со скорбью она коснулась драматического вопроса разделений Церквей, воскликнув в тоне, близком Вяземскому: «… porqua y a-t-il entre vous et nous cette deplorable difference religieuse? Dieu de charite, unissez nous! [почему между вами и нами эти предосудительные религиозные различия! Боже милостивый, объедини нас!]».

Об отношениях с другими знакомыми пьемонтца, такими как дочь историка Карамзина и княгиня Зинаида Волконская, подробности неизвестны. Но ясно, что Пеллико вызывал уважение и симпатию не только у своих соотечественников, но и среди дальних наций, в том числе русской, ценивших его талант и стойкость духа, проявленную в казематах Шпильберга.

Примечания

При осмотре фамильных портретов и пейзажей, почти всех подписанных рукою их автора, Ксавье де Местра, и уже более века украшающих стены одной пьемонтской виллы[1], у меня возникла приятная возможность вновь вспомнить этого младшего из знаменитых савойских братьев и увидеть его глазами столь ему милые, особенно в юности, города – Турин и Аосту.

Очевидны первоначальные источники вдохновения Ксавье – субальпийское барокко, которое затем сменилось неоклассической сценографией северного Петрополя, места, которое сначала послужило ему политическим убежищем, а затем – «второй родиной», давшей ему и верную спутницу жизни, красавицу Софью Ивановну Загряжскую.

В 1781 г. 18-летний подданный Сардинского короля «вассал Заверио Местрэ», как он был назван в «служебном статуте»[2], добровольно записался в полк морской пехоты (Ла Марина), размещавшийся в Шамбери. С той поры Ксавье, почти в течение 20 лет, служил в этом полку, как в мирное время, пребывая в различных пьемонтских гарнизонах (Алессандрия, Экзиль, Пинероло, Турин и Аоста), так и в полевых условиях военных кампаний – в 1792 г., под командованием герцога дель Монферрато, и в 1796 г., на альпийских границах. Его карьеру нельзя назвать молниеносной – уже цитированный «служебный статут» сухо сообщает о неспешных назначениях, от кадета, в 1784 г. до старшего капитана 1797 г. Однако долгая служба под знаменами Савойской династии, отмеченная духом дисциплины и ответственности, лежала в русле семейных традиций.

Однажды, во время карнавала 1790 г. монотонная жизнь лейтенанта Ксавье де Места прервалась. После «рыцарственного» конфликта с одним военным коллегой и последовавшей за ним дуэли, инициированной и выигранной Ксавье, он попал на шесть недель ареста в крепостной карцер. Счастливым результатом вынужденного досуга стала рукопись «Voyage autour de ma chambre» [«Путешествие вокруг моей комнаты»], имевшая 42 главы – по числу дней заключения. Редактированный текст Ксавье показал своему старшему брату (первенцу среди детей и крестному отцу) Жозефу, уже завоевавшему к тому моменту литературную известность[3]. Тот, пожелавший стать и «литературным крестным» для Ксавье, подготовил повесть к печати; в апреле 1795 г. она вышла в Лозанне – с фальшивыми данными «Турин, 1794».

В 1799 г., в Праге, только что покинув любимый Турин, ускользнувший из-под короны слабовольного короля Карла-Эммануила IV и попавший в руки партии радикальных франкофилов, Ксавье стал перерабатывать текст, в итоге ставший известной книгой «Expédition nocturne autour de ma chambre» [«Ночная экспедиция вокруг моей комнаты»] (опубликована лишь в 1825 г.).

Таким образом, Турин становится урбанистическим фоном для Ксавье – и в «Voyage..», и в «Expédition…» – в два момента трудной истории города, в 1790 и 1799 гг. Однако для де Местра пьемонтская столица – это, прежде всего романтический антураж. В оранжереях прелестного парка Валентино молодой офицер добывает розу, врученную на вечернем балу мадам де Откастель (своим переменчивым характером она наносит ему сердечную рану). Любуется начинающий писатель туринскими холмами на левом берегу По. Ксавье упоминает отель «Bonne-Femme», расположенный в старом городе на улице Гуардинфанти и ветхое здание на улице «де ля Провиданс», где он вселяется в мансарду на 5-м этаже. В ночной глуши звон колоколов церкви Св. Филиппа, с которыми перекликаются колокола обители на горе Капуцинов. В эмиграции Ксавье разовьет грустные размышления, схожие с позднейшими мотивами поэзии Леопарди, о теле, как темнице души, и о пространстве и времени, как темнице человека.

Турин для литератора – не только сцена для философических наблюдений, но и место продолжительных моционов, во время которых уврачуется его оскорбленные чувства после печального конца истории с «механической голубкой», которой он посвятил столько времени. Ксавье прогуливается по еще сохранившимся крепостным стенам от Ванкильи в предместье По до Сан-Сальварио, или же вдоль портиков на пьяцце Кастелло. Бальные залы туринских дворцов контрастируют с голыми стенами его карцера, где, заметим, Ксавье не было так скучно, как среди бомонда: как и все литераторы-романтики, он был заражен сплином. Таковы диссонансы, где де Местр, духовное чадо Жан-Жака Руссо и Бернардена де Сан-Пьера, демонстрирует также и свое христианское милосердие. 

Турин порока, но и Турин добродетели предстает перед обитателем мансарды на виа «де ля Провиданс». Нас не могут не тронуть переживания писателя, когда он с риском для жизни вылезает на карниз дома, заинтригованный красивым голосом неведомой певицы-соседки, или же когда мы следуем за его фантазиями, покидающими чердачное помещение. Турин остается для де Местра также и городом «века Просвещения», где в равной мере развивалась и наука, и искусство и где царила философия терпимости и цивильного отношения – сам того не зная, литератор составит эпитафию тому веку.

Исключительно туринский характер «Путешествия…» проницательно, и не без ехидства, отметил уже Стендаль. Тексты Ксавье адекватно отражают вкусы, тенденции, чувства туринского общества – сперва умиротворенного, но затем потревоженного Французской революцией, разгоревшейся по ту сторону Альп. Эти тексты, как заметил один критик, – зеркало души под знаком фривольности и пессимизма, моды и науки, природы и человечества, войны и революции, фатальности и провидения.

Также и Аоста, где де Местру приходилось жить во время его воинской службы в 1793-1798 гг., оставалась для него дорогим сердцу местом. В самом деле, тут он сошелся с милой Марией-Дельфиной Пете, вдовой нотариуса Барилье, о которой он позднее лирично напишет. В Аосте он познакомился также с Пьетро-Бернардо Гуаско, тем прокаженным, о котором он расскажет в «Lépreux de la cité d’Aoste» [«Прокаженный из города Аоста»], опубликованном в России в 1811 г. В этой повести впечатляет контраст между образом бедняка, отверженного обществом и лишенного каких-либо радостей жизнью, и великолепной природой Валь-д’Аосты, описанной автором с энтузиазмом и торжественностью. Это и сверкающие ледники Руитора, и тенистые рощи Гран-Сан-Бернардо, причудливые вершины над долиной Реме, и лесной приют Шарвенсо, и трудолюбивая Аоста – ее пейзаж становится единственным утешением прокаженного, когда он вечерами уединяется в своей башне «Фрайёр». В идиллических описаниях Валь-д’Аосты сельский пейзаж становится сентиментальным аккордом уходящей любви, когда герой в романтическом настрое обрывает лепестки маргаритки.

Аоста, таким образом, – это определенный этап любви и страданий на преимущественно военном маршруте автора. Болезнь прокаженного де Местр соотносит со своей собственной «болезнью души» – конфликтующей и одинокой.

В начале XIX в. Ксавье де Местр уезжает в северную Россию. Его ведет туда Полярная звезда, которую он увидел в последнюю туринскую ночь, оставляя заставу Порта Палаццо: он призвал эту звезду не «покидать» его в своих жизненных странствиях. Теперь между Ксавье и его родиной лежит целый европейский континент.

Накануне отъезда он начинает свою карьеру как художник, при весьма оригинальных обстоятельствах. Нам неизвестно, где и при каких обстоятельствах он получил первые, вне сомнения, дилетантские навыки в живописи. Известно, однако, что в своем скромном солдатском ранце он носил и кисточки с красками. Когда в 1799 г. Ксавье примкнул к авангарду русской армии, гнавшей из Пьемонта оккупантов-французов, его художественные занятия заметил непосредственный начальник – генерал Багратион, пожелавший получить портрет Суворова[4].

В своем письме к сестре, графине Бутте [Buttet], Ксавье сообщал, что будучи представленный «знаменитому маршалу Суворову», заявил, что желает написать его портрет; тот ответил: «e! вien oui»[5]. В другом письме, к брату Жозефу (от 31 декабря 1799 г.), он подробнее рассказывал о сеансах Суворова:

Пять дней тому назад я прибыл в Ратисбон <…>. Я написал портрет принцессы де ля Тур, сестры королевы Прусской, по согласованию с моим генералом князем Багратионом. Сейчас я пишу великого Суворова, он дает мне сеансы, впервые в жизни[6].

В 1801 г. Ксавье объявляется в Москве, которая встречает его гостеприимно. Он живет в доме князя Гагарина, а княгиня Шаховская помогает его карьере художника[7].

Его биограф Бланк рассказывает, что, когда де Местр решил подтвердить свою отставку из сардинской армии и переход на русскую службу, его новые друзья предупредили, что эмигранту следует озаботиться о присвоении к своей фамилии титула «граф» – иначе он становился бы в России просто «господином», типа пьемонтского «монсю»[8]. Обратившись к военному министру князю Долгорукову с прошением о подтверждении перехода, он разъяснил, что является «четвертым сыном графа де Местр, бывшего президента Савойского Сената». В ответ он получил патент майора с титулованием «граф», и мало заботясь о том, как его назовут в обществе, «положил бумагу в карман». В 1802 г. он вышел в отставку и по русской службе.

Тем временем его старший брат Жозеф, тогда регент Савойской канцелярии на Сардинии получил известие о том, что Ксавье «малюет картины». Вскоре и сам Жозеф оказался в России – как чрезвычайный и полномочный посланник сардинского монарха. Поначалу между двумя братьями возникло некое напряжение: Жозеф опасался, что его высокое положение королевского дипломата вынудит Ксавье оставить неплохо начавшуюся карьеру художника (над братьями в то время тяготело несчастье их сестры, матери пяти детей, у которой конфисковали всё имущество, приведя к нищете). С другой стороны и дипломатической карьере Жозефа в Петербурге могло повредить ремесло Ксавье. В самом деле, когда Жозеф прибыл в северную столицу в мае 1803 г. – без экипажа и почти без багажа, а также без слуг, за исключением одного лакея, выполнявшего функции привратника, камердинера и многие другие, то в Петербурге, привыкшему к светским условностям, ему было непросто завоевать нужный респект.

Однако в 1805 г. адмирал Чичагов, с которым умелый Жозеф свел нужное знакомство, предложил каким-то образом помочь устройству брата-художника. Так Ксавье вновь поступил на русскую службу, переехав в Петербург и получив должность директора Морского музея[9] и библиотекаря при Главном Адмиралтействе.

Он делал медленную карьеру царского служащего, хотя его раздражали петербургские пересуды о том, что он незаконно восхитил графское звание, на которое на своей родине не имел право. Вероятно, с целью «заткнуть рот» сплетникам он попросился в действующую армию и в 1810 г. в чине полковника отправился на Кавказ, где, участвуя в операциях по усмирению горцев, был ранен и награжден орденом Св. Владимира. Довелось ему участвовать и в походе в Персию. Как русский офицер во время Отечественной войны 1812 г. он сражался под Кобриным, Городечно, Пружанами, Волковыске, а после изгнания Наполеона участвовал в преследовании французов через Польшу и Пруссию до Саксонии, участвовал в боях под Дрезденом, Лейпцигом, Люценом и Бауценом и в 1813 г. за отличие был произведен в генерал-майоры. В 1816 г. Ксавье был уволен в отставку по нездоровью, от полученных ран.

В 1813 г. в его судьбе произошел счастливый поворот – он сочетался счастливым браком с фрейлиной Софьей Загряжской. Гармония между супругами омрачалась смертью детей.

Жизнь в Петербурге протекала преимущественно в пригородном имении в Стрельне[10], где Ксавье писал свои успешные произведения и где скончался в 1852 г., почти 90-летним старцем. Через свою супругу, тетю Натальи Гончаровой он стал и «приобретенным» дядей для Пушкина, но, к сожалению, не успел познакомиться с великим поэтом, так как находился в тот момент в Италии.

Его пребывание в Италии, куда он приехал ради своих детей, хрупких здоровьем, было долгим – с 1826 по 1838 г. Оно доставило ему много радости – он побывал во многих прекрасных городах и курортах, в Пизе, Лукке, Ливорно, Неаполе, Риме. Его письма к друзьям были полны энтузиазма. Он посетил и «свой» Турин, был принят в резиденции крон-принца Карла-Альберта в Ракониджи, а также поднялся по альпийским долинам вплоть до родного Шамбери, где повстречался с многочисленными родственниками.

Произошли в Италии и две семейные трагедии: в 1830 г. в Ливорно скончалась маленькая Катенька, а в 1837 г. в Неаполе – 16-летний Артур, павший жертвой очередной эпидемии холеры. Оставшиеся бездетными граф и графиня решили вернуться в Россию. На пути в Петербург, в 1838 г. Ксавье заехал в Париж, где прежде никогда не был и где, к своему удивлению, был принят там как литературная знаменитость. Его тепло принял знаменитый писатель Ш.-А. Сен-Бёв, написавший очерк о биографии и творчестве де Местра-младшего[11].

Из русских повестей Ксавье наибольшей известностью пользовалась его «Молодая сибирячка» («La Jeunne Sibérienne»). История эта невымышленная: литератора заинтересовала судьба девушки Прасковьи Луполовой, пришедшей в начале XIX в. пешком из сибирского селения Ишима в Петербург просить императора Александра I помиловать сосланного отца. Подвиг дочерней любви увенчался триумфом и слава о ней разнеслась по всей Европе.

Тяжелый путь из Ишима в Петербург подорвал здоровье Параши. Она постриглась в монахини и в 1809 г. в возрасте 25 лет умерла в Новгородском Десятинном монастыре. В начале XX в. ее хотели было канонизировать, но после 1917 г. память о Прасковье Луполовой стерлась[12]. О Параше, еще при ее жизни, написала, но в весьма вольной форме французская писательница мадам Коттен (Cottin) – Ксавье в противовес повести Коттен, возмутившей саму героиню концовкой с замужеством, в то время как она дала монашеский обет, пожелал как можно реалистичнее дать образ Параши. Вероятно, этот образ любящей дочери, пришедшей с челобитной к царскому двору, повлиял на фигуру Маши Мироновой, пушкинской «Капитанской дочки»[13].

Другая типично русская тема – «Кавказские пленники» («Les prisonniers du Caucase»), где речь идет о войне с чеченцами[14].

Плен и темница – сюжет стихотворения де Местра «Пленник и бабочка». Оно так понравилось Жуковскому, что тот перевел его на русский, причем так успешно, что тот стал считаться автором.

В конце концов, пройдя русским «маршрутом», Ксавье де Местр закончил свое экзистенциальное «путешествие по комнате».

Приложение

УЗНИК К МОТЫЛЬКУ, ВЛЕТЕВШЕМУ В ЕГО ТЕМНИЦУ

               Откуда ты, эфира житель? / Скажи, нежданный гость небес, / Какой зефир тебя занес / В мою печальную обитель? / Увы! денницы милый свет / До сводов сих не достигает; / В сей бездне ужас обитает; / Веселья здесь и следу нет. // Сколь сладостно твое явленье! / Знать, милый гость мой, с высоты / Страдальца вздох услышал ты – / Тебя примчало сожаленье; / Увы! убитая тоской / Душа весь мир в тебе узрела, / Надежда ясная влетела / В темницу к узнику с тобой. // <…> Лети ж, лети к свободе в поле; / Оставь сей бездны глубину; / Спеши прожить твою весну – / Другой весны не будет боле; / Спеши, творения краса! /Тебя зовут луга шелковы: / Там прихоти – твои оковы; / Твоя темница – небеса. / Будь весел, гость мой легкокрылый, / Резвяся в поле по цветам… / Быть может, двух младенцев там / Ты встретишь с матерью унылой. / Ах! если б мог ты усладить / Их муку радости словами; / Сказать: он жив! он дышит вами! / Но… ты не можешь говорить. // <…> Падут железные затворы – / Детей, супругу, небеса, / Родимый край, холмы, леса /Опять мои увидят взоры… / Но что?.. я цепью загремел; / Сокрылся призрак-обольститель… / Вспорхнул эфирный посетитель… / Постой!.. но он уж улетел.

В. Жуковский (1813 г.),

переложение с Ксавье де Местра

Примечания

[1] Мне довелось посетить, вместе с моим ныне покойным другом, искусствоведом Ренцо Гуаско, жилище потомков Жозефа де Местра, расположенное под Турином, в местечке Борго Карналезе близ Вилластеллоне. Их вилла, в неоклассическом стиле XVIII в., содержит ценные картины, мебель, серебро и проч., в т.ч. дары царя Александра I Жозефу де Местру, когда тот в 1817 г. закончил свою дипломатическую службу в Петербурге. Среди ныне здравствующих де Местров известен гравер Ксавье де Местр.

От редактора-составителя: 

Поиски Пьеро Каццолы по Алевизу Старому, замеченные и изученные русскими историками архитектуры, в первую очередь, С.С. Подъяпольским, позволили значительно уточнить роль Алоизио из Карезаны (Алевиза Старого) в московском строительстве рубежа XV-XVI вв. Прежде господствовала следующая точка зрения: Алевиз Старый строил лишь западные укрепления Кремля вдоль Неглинной, а Алевиз Новый — все остальные упоминаемые в летописных сообщениях постройки (Большой Кремлевский дворец, Архангельский собор, церковь Рождества Иоанна Предтечи у Боровицких ворот и проч.). Алевиз Новый при этим считался одним из величайших архитекторов эпохи, а Алевиз Старый был низведен до роли второстепенного, по сравнению с Пьетро-Антонио Солари, фортификатора. Подобная точка зрения была поставлена под сомнение С.С. Подъяпольским и В.П. Выголовым. Оба исследователя отнесли кремлевский великокняжеский дворец к творчеству Алевиза Старого, а В.П. Выголов выразил сомнения в авторстве Алевиза Нового и в отношении церквей, заложенных в 1514 г. Таким образом, в 1494-1499 гг. Алевиз Старый достраивал кремлевские укрепления, которые не успел завершить П.-А. Солари; в 1499-1508 гг. он строил Большой Кремлевский дворец и стены от дворца до Боровицкой башни; в 1508-1519 гг. он работал над стенами, башнями и рвами Кремля со стороны Неглинной. Время и обстоятельства его кончины неизвестны.

М.Т.

Во второй половине XV в. московское государство обрело твердую волю к национальному возрождению: под началом Ивана III и его сына и преемника Василия III оно окончательно сбрасывает иго Татарской орды (разбитой веком ранее на Куликовом поле), сведенное ныне к отношениям формального вассальства.

Умелая политика собирания русских земель, не состоявшаяся у великих киевских князей, на сей раз ведет к окончательному успеху, включая и «смертельный удар» древнему сопернику Новгороду, «северной Флоренции» – его купцы и ремесленники покидают павший город ради восходящей московской звезды. Сам Иван III представлялся иностранным посетителям Московии, в том числе Амброджо (Амвросию) Контарини, посланнику Венецианской республики, готовившему антитурецкий блок, более ренессансным правителем, нежели нордическим деспотом[1]. Женитьба московского великого князя на племяннице последнего византийского басилевса (несчастного Константина XI, павшего при защите Царьграда от турок), стала шедевром высокой дипломатии.

Юная принцесса Зоя, выросшая при дворе папы Сикста IV, стала суженной далекого русского князя в результате миссии папского легата, венецианца Джан Баттиста делла Вольпе, прозванного русскими Иваном Фрязиным[2]. Папа Сикст питал особые надежды на этот династический брак, надеясь, что Зоя, ставшая в Италии «униаткой», вернет и заблудших московских «овец» в римо-католическую паству (хорошо известно, что Москва отказалась подчиниться решениям Ферраро-Флорентийского объединительного собора). Заочная женитьба (per procura) прошла в Ватикане в 1472 г., где делла Вольпе послужил заместителем Ивана III, однако Зоя в итоге не оправдала ожиданий римского понтифика – напротив, в Москве она укрепилась в православии, приняв даже «византийское» имя София и передав мужу легитимную преемственность от Рима Второго к Риму Третьему.

Именно тогда в Москву отправилась первая плеяда северо-итальянских мастеров, нанятых в результате различных посольств великого князя. Живой дух государя, поощряемого женой, византийской принцессой, которая стала неким связующим звеном между полуварварской Русью и рафинированной Италией, стремился претворить свою юную столицу в город чудес – не без помощи мастеров-фрязей, уже прославленных в этих дальних краях через польские и венгерские земли. Деревянный город на глазах у его подданных превращался в величественную белокаменную столицу.

Первым в Москву в 1475 г. прибыл Аристотель Фиораванти, родом из Болоньи, но работавший преимущественно в Милане[3]. Вторым – уже коренной миланец Пьетро Антонио Солари, представитель великой семьи строителей (Солари работали при возведении и Большого госпиталя, и кафедрального собора)[4]. Оба они скончались в России; память о Солари в веках сохраняется на доске, водруженной на Спасских воротах Кремля[5].

Третьим из этой плеяды стал интереснейший персонаж, вошедший в русскую культуру с именем Алевиз Старый. Новейшие изыскания приводят нас к убеждению, что им был пьемонтский мастер Алоизий из Карезаны, предместья старинного города Верчелли.

В целом вся «бригада» мастеров 1494 г. состояла преимущественно из пьемонтцев. Об этом свидетельствуют Никоновская летопись:

Приидоша послы великого князя на Москву, Мануйло Аггелов Грек да Данила Мамырев, что посылал их князь великий мастеров в Венецию и Медиолам [Милан]; они же приведоша на Москву Алевиза мастера стеннаго и палатнаго и Петра пушечника и иных мастеров[6].

И из других источников мы знаем об отправлении в Россию «пьемонтской миссии»: имеются в виду два договора, подписанные в Милане 6 и 16 декабря 1493 г. (к сожалению, настоящее их местонахождение неизвестно[7]). В них посланники Ивана III именуются «Manuel Doxa» и «Daniel Maymorero», а нанимаемые северо-итальянские мастера – «may.o Bernardino de Borgomanero» (про которого сообщается, что он живет в восточных краях от Милана) и «maystro Michael Parpajone fabro [кузнец]».

В этих двух контрактах, почти в одинаковых выражениях, говорится о том, что сказанный («dicto») маистро Бернардино (или же маистро Парпайоне) «обязан по любому требованию вышеназванных послов отбыть из настоящего Милана и отправится в страну вышеназванного Сиятельнейшего Великого Сеньора [великого князя] и собственной персоной выполнять верой и правдой со всем своим мастерством, то есть выполнение архитектурных работ по постройке замков и дворцов. Вышеназванные послы обязаны платить ему расходы на лошадей и продовольствие». Сказанный маистро Бернардино обязан быть в подчинении маистро «Aluysio dy Carchano», работавшего как «architectore» при «Великого Сеньоре»[8].

Бернардино да Боргоманеро, кроме того, заявлял, что он получил от «Aluysio dy Carchano» четыре золотых дуката и что в присутствии этого «Алуизио» поручителем за него выступил Джованни Антонио Амадео[9]. Об этой фигуре стоит рассказать подробнее, так как Амадео, женатый на сестре Солари, только что скончавшегося в Москве, как нам думается, и выступил главной фигурой при поиске в Италии преемников покойного зодчего. Амадео, «герцогский инженер» и прекрасный зодчий, в те годы работал над сооружением грандиозного тибурия, поставленного в средокрестии кафедрального собора Милана, а затем закончил ансамбль известной Чертозы в Павии. Ему также принадлежат многие архитектонические и декоративные работы и надгробные памятники.

За кузнеца Парпайоне поручителем выступил некий Леонелло де ли Конти.

Опубликован еще один важный источник по деятельности «фрязей» той же эпохи – письмо от 19 ноября 1496 г. секретаря Герцогской канцелярии Гуальтьеро Сервулло, который, выполняя желание своего государя, Лудовико Моро, составил следующий меморандум:

Сиятельнейший и почтеннейший мой Государь. Тех, кто отправились в Россию (Rosia) было трое. Это стенной мастер (mastro de muro) и инженер Алоизио да Карезано (Carezano); кузнец Микаэль Парпайоне; каменотес (pichapedre) Бернардино да Боргоманеро, все три миланские. Два никогда о себе не давали знать, а мастер Алоизио написал два-три письма – монаху Эгидио из Сант-Анджело и мастеру Амброджо да Кастелло, брату и свояку названного мастера Алоизио. Писем сейчас нет, так как мастер Амброджо находится в Тортоне на строительстве епископского дворца, однако монах сообщает, что он доволен, что он обласкан государем [Иваном III], который подарил ему восемь своих одежд, что ему платят предостаточно, и что государь хочет, чтобы он построил замок, подобный тому, что в Милане и что на границах императорских земель. Питание у него отменное, а когда был бы надежный посланник, то он послал бы домой деньги и в Венецию тоже послал в дом Фиджини бочонок [с золотом]. Сделаю всё, мой государь, чтобы найти те письма <…>[10].

Что касается русских летописей, то последующее упоминание об «Алевизе Старом» связано с тем, что в 1499 г. «князь великий велел заложити двор свой, полаты каменыа и кирпичныа, а под ними погребы и ледники, на старом дворе у Благовещениа, да стену камену от двора своего до Боровитскиа стрелници; а мастер Алевиз Фрязин от града Медиолама»[11]. То, что речь здесь идет именно об Алоизио из Карезаны, подтверждается упоминанием города Медиолама (т.е. Милана).

Почти десять лет спустя, в 1508 г. «князь великий велел вкруг града Москвы ров делати камением и кирпичем и пруды чинити вкруг града Алевизу Фрязину»[12]. Известно также, что после пасхальных праздников 1508 г. великий князь, уже Василий III, вселился со своей женой Соломонией в построенный Алоизио великокняжеский дворец (увы, разрушенный пожаром в 1532 г.).

Таковы свидетельства русских летописей и редких итальянских исторических документов, которые еще Каффи и Бельтрами имели возможность изучать, но мы, увы, должны ограничиться лишь цитированием их публикаций, доверяясь этим исследователям (если бы существовали хотя бы фотографические копии документов, то можно было бы устранить возможные недоразумения, вызванные ошибками при прочтении и интерпретации). В целом недоразумений разного рода возникало немало: те историки архитектуры рубежа XIX-XX вв., которые занимались Алевизом-Алоизио Фрязиным (Ф. Малагуцци-Валери, Э. Добберт, Н. Собко, В. Неуманн, Р. Никколи и др.), были уверены, что на Руси работал лишь один-единственный мастер с этим именем. Ему приписывали как завершение оборонных башен Кремля, начатых преждевременно скончавшимся Солари, так и возведение Архангельского собора и других московских храмов того периода. Лишь дальнейшие исследования и анализ таких русских ученых, как Н.Л. Эрнст, С.В. Шервинский, В.Н. Лазарев, и итальянцев Э. Ло Гатто и С. Беттини, а в самое последнее время – С.С. Подъяпольский[13] и Дж. Мацци[14], позволили убедительнейшим образом доказать, что на рубеже XV-XVI вв. в Москве работало два тезоименитых зодчих.

Первый, Алоизио из Карезаны, прозываемый в летописях как Алевиз Фрязин, позднее Алевиз Старый, был призван на Русь в 1494 г. именно в качестве преемника Солари – в первую очередь, ради крепостного строительства. Второй – скорей всего, Альвизе Ламберти из Монтаньяны, прозванный Алевизом Новым, – прибыл в Москву в 1505 г. и, по всей видимости, трудился там до середины XVI столетия. Про Альвизе из Монтаньяны, из региона Венето по рождению и по художественному становлению (из школы маэстро Кодусси), известны интересные подробности: на пути в Москву он, к примеру, посетил Бахчисарай и поработал там над декором ханского дворца[15].

Тем самым открыт путь для четкого разделения творчества Алевиза из Венето[16] и Алевиза из Пьемонта, прибывшего десятью годами ранее. Однако о последнем мастере, тем не менее, существуют множество неясностей – относительно его имени, происхождении, продукции. В самом деле, о нем говорилось, что он «фрязин» (т.е. итальянец), что он «из Милана» или «из Каркано», и, крайне редко, «из Карезаны», истинного места его рождения. Всё это происходило от ошибок при чтении выше цитированных контрактов и текста секретаря Сервулло. Уже тот факт, что эти документы составлялись в Милане, позволял называть призываемых на Русь мастеров «миланцами». Уточнение о «да Боргоманеро» как о жителе «восточных краев от Милана» наводило на ошибочную мысль, что все трое были ломбардцами. Так и в случае с Алоизио: налицо неточное прочтение названия его родного города как Каркано (Carchano), при путанице двух удлиненных «s» в истинном написании – Carssano (именно так в древности называлось Карезана, Caresana, предместье крупного пьемонтского центра Верчелли). В итоге искусствоведы стали всерьез Алоизио причислять к выходцам из безвестного села Каркано в районе озера Комо, включив его в плеяду ломбардцев-провинциалов, работавших в столичном Милане. Однако в группе нанятых мастеров находился и явный пьемонтец – Микаэль по прозванию Парпайоне, что именно на пьемонтском диалекте обозначает причудливого человека, в то время как родной город Бернардино, Боргоманеро, находится в Пьемонте. Естественно, что лихорадочное строительство при Лудовико Моро кафедрального собора, знаменитого Дуомо, привлекало в Милан мастеров из соседнего Пьемонта, которые для внешнего наблюдателя становись «миланцами».

Некая неразбериха во многом была устранена тщательным исследованием такого серьезного исследователя истории восточного Пьемонта, как Вирджинио Бусси (Bussi), в книге «Storia di Caresana» («История Карезаны»), вышедшей в Верчелли в 1975 г. Приведем здесь его выводы, к которым нами прибавлены и собственные.

Во-первых, следует исключить, что Алоизио был родом из Кареццано (Carezzano), городка близ Алессандрии, как это утверждал в свое время Каффи – ни в городских, ни в приходских архивах не встречается упоминаний о таком мастере.

Во-вторых, также следует исключить, что он происходил из Каркано (Carcano), села близ Комо – в контракте 1493 г. наверняка стояло Carssano, а не Carchano.

В-третьих, родиной кремлевского строителя следует признать Карезану, и первым это заявил еще в 1879 г. искусствовед Дж. Коломбо[17].

Подобная идентификация восходит не к ранним городским или приходским архивам Карезаны, к сожалению, погибшим во время оккупации Пьемонта испанской солдатней, а к документам ряда Братств, давно уже прекративших свою деятельность. В них четко прослеживается присутствие семейства мастеров «de Carexana» – с XIV и вплоть до XV-XVI вв., когда они упоминаются всё чаще и чаще. К примеру, в «Libro mastro» верчелльского Братства св. Николая Толентинского упоминается в 1557 г. среди братчиков некий «Луизо из Карезаны, сын мастера Франческо из Карезаны», который, как думает историк Бусси, мог быть внучатым племянником Алоизио, уехавшего работать в Москву. И в записях 1587 г. и 1593 г. упоминается род «de Carexana»: приставка «де» к топониму Карезана может свидетельствовать о принадлежности к дворянскому сословию. Роду де Карезана из Верчелли (уже пресекшемуся) посвящено неопубликованное генеалогическое исследование А. Манно, где сообщается о капитане Джузеппе Карезана, инженере и губернаторе Савильяно, который 15 апреля 1561 г. получил указ о наследственном дворянстве от герцога Эмануэле-Филиберто Савойского – для себя и для своих потомков, включая сыновей Франческо и Алоиджи. Джузеппе Карезана сделал блестящую карьеру – он стал канцлером двора, губернатором Турина, полковником, фортификатором, участником осады Ниццы. Даже повторяемость личных имен, в первую очередь, Алоизио (Алоиджи, Луизо) позволяет предположить о существовании общего предка с таким именем.

В книге «Libro dei maneggi» конца XVI в. наряду с родовой фамилией «да Карезана» встречается и фамилия «да Кастелло», принадлежавшая другим известным карезанским персонам. Они вполне могли быть потомками того самого Амброджо да Кастелло, которому писал письма из Москвы Алоизио (их цитировал секретарь Сервулло в записке к Лудовико Моро). Краевед Бусси произвел тщательное изучение семейства Парпайоне (иначе Парпальоне), удостоверившись, что и оно укоренено в истории Верчелли и Карезаны – его члены упоминаются со Средневековья и до XVIII столетия.

О Карезане и ее мастерах сообщает также один интереснейший документ 1440 г.[18] За подписью (в Женеве) Лудовико (1413-1465), второго герцога Савойского («пьемонтской») династии, в нем сообщается о прекрасно выполненных фортификационных работах в местечке «Карексане, Верцелльской епархии» (Carexane dioceses Vercellensis) и о поощрении мастеров, сделанным герцогом. Перед нами – ценное свидетельство о том, что в Карезане в первой половине XV столетия возникали настолько выдающиеся произведения оборонного зодчества, что сам савойский государь посчитал должным их отметить. Таким образом, можно предположить о сложившемся центре подобного искусства – умения не только «стенных» мастеров, но и инженеров и настоящих архитекторов. Это позволяет сделать общий вывод, что Алоизио происходил из карезанской семьи умельцев, которые издавна славились подобным делом. Явно, что тут существовал целый род фортификаторов, военных зодчих, с присущей Средневековью преемственностью.

Происхождение Алоизио из Карезаны, как нам кажется, подтверждает и его подход к формированию своей «команды», составленной из земляков или близких соседей. Это Микаэль-кузнец, по прозванию Парпайоне, и Бернардино-каменотес, из Боргоманеро, важного места в землях соседней Новары[19]. Также и Пьетро, он же Петр-пушечник, упомянутый в русских летописях, вероятно, принадлежал к роду мастеров из Пьемонта, где исстари умели хорошо лить металл. Не следует удивляться в целом присутствию пьемонтских мастеров при миланском дворе прославленного мецената и умелого политика Лудовико Моро, регенте при несовершеннолетнем племяннике Джан Галеаццо. Известно, что пьемонтцы традиционно работали на важных стройках Милана – кафедрального собора, Большого госпиталя, павийской Чертозы, гидротехнической сети каналов Навильи.

Древняя Русь имела неплохие связи со средневековым Миланом[20]. Самая первая русская делегация – к герцогу Франческо Сфорце от великого князя Василия II (Темного) – прибыла сюда еще в 1461 г. В тот момент, после падения Византии, в Европе, заполненной греческими беженцами, опасались дальнейшего наступления мусульманского мира и рассматривали Московию как желательный заслон от такой угрозы. Визит в Милан 1461 г., возглавленный послом Николаем Ралевым (Ралли), греческого происхождения, вообще стал первым документированным дипломатическим контактом России и Италии.

В 1486 г., при Иване III (в Москве тогда еще трудился Фиораванти), стены Кастелло Сфорцеско увидели новую делегацию московитов, во главе с Юрием (Георгием) Траханиотом, другим греком на русской службе[21].

Весьма вероятно, что следующее русское посольство прибегло к совету у Лудовико Моро, а тот, в свою очередь, обратился к Амадео – вне сомнения, что «стенной» мастер Алоизио уже имел к тому времени добрую славу. Алоизио с удовольствием принял приглашение стать «главным архитектором Московии» (architector generalis Moscoviae), каковым являлся прежде скончавшийся Солари.

Как известно, Амадео, муж сестры Пьетро Антонио Солари, выступил и поручителем в присутствии Алоизио за отправлявшихся в Москву мастеров, клявшихся «собственной персоной выполнять верой и правдой со всем своим мастерством» – тем самым он давал и покровительство главе новой «бригады», Алоизио, и одновременно, подтверждал высокое умение своих коллег по искусству, отправлявшихся трудиться в далекие и неуютные края. Впрочем, не исключено, что гарантия Амадео имела чисто формальную задачу, ведь умение фрязей, итальянских зодчих, декораторов, инженеров, уже давно и широко было известно по всей Европе.

Вне сомнения, что Алоизио-Алевиз завоевал в Москве прочное уважение со стороны Ивана III и затем его преемника Василия III, о чем свидетельствует цитированное выше письмо Сервулло (одежды с государева плеча, высокие гонорары, позволявшие высылать помощь венецианским друзьям, княжеские «ласки»). Алевиз Старый напряженно трудился в России во многих сферах – это фортификация, гидравлика, дворцовое строительство. Он довел до конца возведение кремлевских стен, прорывая рвы, укрепляя берега, меняя русло речки Неглинной – ясно, что при этом он опирался на своих людей, также умевших многое: кузнеца Парпайоне иногда зовут «ювелиром», а да Боргоманеро – не только каменотесом, но и «архитектом» (иначе бы с ним и контракт не подписали).

Алоизио продолжал строить дворцы[22], продолжая великолепные традиции своего предшественника Солари, который вместе с другим фрязем, Руффо, возвел знаменитую Грановитую палату. О работах северо-итальянских мастеров сообщает и мессир Франческо да Колло, служивший послом у Максимилиана I, императора Священной Римской империи, отправлявший подробнейшие отчёты о своем пребывании в Москве:

Престол сего великого господина Василия [III], императора и государя всея Руси и великого князя находится в городе Московии <…> по большей части расположен в болотах, так что значительную часть приходится проходить по деревянным настилам, в коем городе имеется каменный кремль, построенный тому уже лет пятьдесят некоторыми итальянцами, присланными в угоду сему князю сиятельнейшим Лодовико, герцогом Миланским. <…> Он весьма укреплен и надежен, а внутри его есть дворец, тоже каменный, жилье и местопребывание князя. Во всем государстве, притом, что оно столь обширно, найдется разве что еще одна каменная церковь, да четыре-пять домов каменных, всё теми же итальянцами построенных[23].

Спустя столетия новые поколения итальянских мастеров продолжили труд древних фрязей, первыми принесших в далекие русские земли ясные классические пропорции Северной Италии.

Примечания

[1] Cм. мемуары А. Контарини «Viaggio de misier Ambrogio Сontarini, ambassador al gran-signore Ussum-Cassan, re di Persia» (1487) и их русский перевод в «Библиотеке иностранных писателей о России XV-XVI вв.», изданный В. Семеновым и М. Калистратовым (Т. I, СПб., 1836). –  Прим. ред. 

[2] Фрязями (искаженное от «франк») на Древней Руси выходцев из Южной Европы, преимущественно итальянцев. 

http://www.svoboda.org/content/transcript/136220.html

«4000 километров от дома» – так называется серия манифестаций разного жанра, шедшая в конце марта 2006 года во Флоренции. Дом, понятное дело, — в Италии. А в 4-х тысячах километров от него находится Россия, донские берега, где во время Второй мировой войны шли самые тяжкие бои между армией Муссолини и Красной армией.
Почему же в милой и в мирной Флоренции сейчас вспоминают о бесславном конце итальянского корпуса, высланного дуче на Восточный фронт, высланного даже против желания Гитлера, который сомневался в боеспособности своих союзников южан. И сомневался не зря. О масштабах национальной драмы может свидетельствовать хотя бы такой факт: в СССР из Италии, за 4 тысячи километров, отправилось 700 железнодорожных составов с солдатами, домой вернулось лишь 17.
Эта драма обернулась позднее и в литературную форму, и именно литературе, высокой литературе посвящены нынешние флорентийские манифестации «4000 километров от дома».
Их главный герой – писатель-фронтовик, живой классик, Марио Ригони-Стерн, которого обычно тут зовут просто Марио Стерн. Он родом из Северной Италии, из немецкоязычного анклава, и правильней, вероятно, его фамилию произносить как Штерн, но будем следовать установившейся традиции и называть его Стерном.
Марио Стерн вошел при жизни в национальной пантеон благодаря небольшой повести «Сержант на снегу», «Il sergente nella neve». Написанная еще в 53 году, более полувека назад, она поразила публику сдержанной мощью и искренностью. Многократно переизданная, повесть стала и основой флорентийских мероприятий.
Их кульминация состоялась в субботу 25 марта. В этот день писатель Стерн получит в Палаццо Веккио, в салоне Пятисот, почетное гражданство Флоренции и золотой флорин, великолепную монету, которая долгое время была базовой валютой в Европе. Флоренция, колыбель Ренессанса, придумала эту ежегодную премию «за выдающийся художественный вклад в дело гуманизма». Десять лет тому назад мне довелось присутствовать на вручении золотого флорина и почетного гражданства Иосифу Бродскому. Церемония проходит по одному и тому же протоколу: в салоне Пятисот, украшенном статуей резца Микеланджело, мэр Флоренции, окруженный знаменосцами в средневековых костюмах, вручает награду. Затем лауреат читает что-то из своих произведений.
Вокруг этого большого торжественного события разворачиваются события другого жанра. Несколько дней подряд в драматическом театре им. Пуччини идет спектакль «Сержант», в постановке Марко Паолини, — конечно, по книге Стерна.
Свою знаменитую повесть Марио Стерн стал писать в плену, причем плен у автора был не русский, а немецкий – когда Италия в 43 году, после разгрома в России, объявила нейтралитет, ее бывший союзник, Гитлер, пошел на страну войною. Именно в нацистском плену Стерн стал вспоминать Дон и бессмысленную гибель своих соотечественников. Кстати, книгу Стерна по ее уровню и влиянию иногда сравнивают с произведением Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда».
Пролив кровь в русской степи, Стерн как будто с нею породнился. Как он сам признавался, выжить после войны ему помогла поэзия Есенина. В Россию он вернулся в 71 году, став первым бывшим итальянским военным, которому советские власти выдали визу на въезд. «Я — писатель не по призванию, а по необходимости» – не раз повторял Стерн. Трагической эпопее итальянцев был нужен свой сильный и верный голос – и он обрелся именно у него.
Помимо драматического спектакля «Сержант», флорентийцы поставили и еще один спектакль, под названием «АРМИР». Именно такой аббревиатурой титуловался несчастный Русский корпус итальянской армии: АРМИР – к миру никакого отношения не имевший. Эту оригинальную постановку сделали два автора, Риккардо Соттили и Алессандра Бедино, назвавшие ее «сценической партитурой». Их «АРМИР» – это музыка, песни, образы, чтение дневников солдат Восточной корпуса.
Одновременно развернута документальная экспозиции, все там же, в театре Пуччини и все на ту же тему: «Итальянская армия на русском фронте». Итальянцам трудно забыть о Восточной кампании– для них разгром в заснеженных степях стал и трагическим воплощением мифов о бескрайних просторах России, о «сибирских морозах» и о загадочности русских (зачастую спасавших от смерти незадачливых агрессоров).
И последней момент: премьера документального фильма, «Трагедия на Дону». Режиссер-документалист Массимо Сани опирался в первую очередь на исторические хроники, многие из которых мы увидели впервые. Премьера фильма прошла на субботу, 25 марта, уже после предоставления почетного флорентийского гражданства Марио Стерну. Представлял новый фильм, конечно, сам писатель, главный литературный авторитет фронтовых времен.

Агостино Камуцци родился в 1808 году в Бергамо, в семье Маттео Камуцци, бергамского каменщика; его мать звали Джакоминой (Джованной). Дед Агостино по отцовской линии родился в местечке Монтаньола, в кантоне Тиссен, и также работал штукатуром, как в Тиссене, так и в Бергамо. В Монтаньоле семейство Камуцци, первоначально происходившее из Лугано, обосновалось еще в XVIII веке.
Юношей Агостино, вместе с другими сверстниками, отправился в Турин — для обучения строительному искусству. Место подмастерья для него выхлопотал швейцарский консул в Турине, Джузеппе Брокки, также монтаньолец. В 1828 году, в возрасте 20 лет, итальянец прибыл в Петербург, воспользовавшись советом Томазо Адамини, своего земляка по Тиссену (из городка Бигоньо д'Агра), много строившего в городе на Неве. Там же работал, под началом самого Карло Росси, сын Томазо, Леоне. В результате Росси назначил Агостино Камуцци помощником Леоне в сооружении Александриинского театра.
Мало известна важнейшая деятельность Агостино Камуцци на посту архитектора Министерства Иностранных Дел. 

Петербургский период Камуцци прервался в 1845-1848 годах, когда он был занят строительством собственного дома в Монтаньоле. В 1848 году он снова в Петербурге, опять на службе МИДа. Второго октября 1854 года Агостино окончательно оставляет столицу России и возвращается, вместе с семьей, в Монтаньолу, где и заканчивает свои дни, в 1870 году.

Дом Камуцци в Монтаньоле

Одна из основных достопримечательностей Монтаньолы — особняк Агостино Камуцци, сооруженный им в 1845-1848 годах, то есть в интервал его петербургского периода. Архитектура здания — это краткий свод профессиональных нароботок зодчего во время его первого этапа жизни на Неве, в 1828-1845 годах. Особняк долгое время принадлежал семейству Камуцци, пока в 1991 году не скончалась его последняя представительница, врач-стоматолог Розетта Камуцци, правнучка зодчего. Слава "палаццо Камуцци" давно перешагнула швейцарские границы, так как в 1919-1931 годах здесь жил один из самых популярных писателей XX века, Герман Гессе, написавший тут ряд своих шедевров: "Последнее лето Клингсора" (1920), "Сидхарта" (1922), "Степной волк" (1927).

О переписке Агостино Камуцци

В 1983 году швейцарский исследователь Марио Редаэлли имел возможность ознакомиться — в процессе подготовки инвентарной описи чертежей из архивов семейств Камуцци и Джиларди (Жилярди), из Монтаньолы, и Адамини, из Бигоньо д'Агра — с архивом Агостино Камуцци. В архиве Камуцци, наряду с графическим материалом, был обнаружен пакет писем из Петербурга в Монтаньолу и обратно.

Музыкальная жизнь Петербурга

Пятнадцатого октября 1849 года Агостино Камуцци пишет в Чертенаго своему другу Франческо Берра, известному деятелю итальянского Рисорджименто: "Приезжайте в конце декабря — провести с нами Рождество и насладиться оригинальностью великой северной метрополии в ее наиприятнейший сезон мороза и саней, где однако услышите и ведущие голоса Европы: Гризи, Терзолини, Меник, Марио, Тамбурини, Росси, Коллетти, Гордони и других".
В Петербурге, в фойе театра Консерватории, висит большой холст с портретами артистов, упомянутых Камуцци, — Марио, в роли Дон Жуана, и Джулио Гризи, в роли Донны Анны.
Марио — это сценический псевдоним итальянского тенора Джованни Маттео Де Кандия (правильнее, "кавалер де Кандия"), родившегося в Кальяри в 1810 году и скончавшегося в Риме в 1883 году. Он учился пению в Париже, где и дебютировал, под псевдонимом Марио, в 1838 году в знаменитой "Опера", в спектакле "Роберт и дьявол". В 1844 году Марио женился на Джулии Гризи (он стал ее вторым супругом), вместе с которой позднее работал в ведущих театрах Европы. В 1849-53 годах певцы были самыми популярными артистами Итальянской оперы в Петербурге (последний раз Марио выступал в Петербурге в 1870 году). В 1873 году он покинул сцену. Джулия Гризи, сопрано, родилась в 1811 году в Милане и скончалась в 1869 году в Берлине. В 1831 году она дебютировала в "Ла Скала", а с 1832 по 1856 год преимущественно работала в Париже, в Итальянском театре, неизменно удерживая за собой роли примадонны. В Петербурге, в 1851 году, Гризи получила титул "певицы Императорского Двора".

Агостино Камуцци имел абонент в Итальянской опере, на два спектакля в неделю; иногда он посещал и Французский театр. Он хорошо знал петербургский музыкальный мир, о чем можно судить по письму его другу из Джентилино, Доменико Гатти, от 14 марта 1852 года: "Забыл тебе рассказать о композиторе балетной музыки Пуньи; он в Петербурге уже два сезона, сочиняет для Императорской дирекции театров этой метрополии. Я неплохо с ним познакомился — мы не раз вместе обедали. Мне он симпатичен: молодец в собственном ремесле, добрый отец семейства, добрый друг и вообще". Упомянутый в письме Чезаре Пуньи родился в Генуе в 1802 году, умер в Петербурге в 1870 году (погребен на католическом кладбище Выборгской Стороны). Маэстро учился игре на скрипке и композиции в Миланской консерватории в 1815-22 годах, затем сочинял балеты для "Ла Скалы". Перебравшись в Париж, сотрудничал с хореографом Перро, с Сен-Леоном, Тальони и Петипа; с 1840 года — балетный композитор Королевского театра в Лондоне, сочиняя композиции для Марии Тальони, Фанни Эльслер, Карлотты Гризи и других. В 1851 году по приглашению дирекции Императорских театров обосновался в Петербурге, став официальным композитором балетов и близким сотрудником Мариуса Петипа.

На даче на Карповке

В середине XIX века у представителей "среднего класса", а также у литераторов и музыкантов, существовала мода на дачное времяпровождение на речке Карповке. Отдыхал там и Камуцци, о чем мы узнаем из его письма, посланного летом 1852 года другу Костантино Берра из Четренаго-ди-Монтаньола, скульптору, работавшему в Петербурге до 1850 года: "Я со своим семейством — на Карповке, не в той дачной местности, где мы были в прошлом году, а чуть далее, на протоке, ведущем в Ботанический сад. Все выходные играем в карты с Торричелли, Боттой, Форнари и многими другими. Будь уверен, что и ты играл бы тут».

На лечении в Царском Селе

Зимою 1853-54 года, последнею "русской зимою", Камуцци был поражен неким странным заболеванием. Вот что он сообщал уже упомянутому приятелю Франческо Берра: "Меня постигла весьма продолжительная болезнь, заключающаяся в пренеприятнейшей невро-ревматико-мускульной лихорадке!!! Воистину, думал, что преждевременно отхожу. Все произошло из-за этой осени, а также этой зимы, из-за климата, такого непостоянного. Представь себе, что уезжаю утром из города на тридцать верст, при температуре пять-шесть градусов тепла, а возвращаюсь вечером на санях, при температуре 15-20 градусов холода! Тут нужно иметь тело из металла, дабы не простудиться. После всего этого у меня заболела печень: поднимаясь по лестнице, или просто шагая чуть быстрее обычного, я чувствовал такую тяжесть в животе, что не мог дышать и был вынужден лечиться мариенбадской водой. Вот уже месяц, как пью ежедневно по пять стаканов сей воды и пргуливаюсь в небольшом саду, что мы сняли близ Царского Села, на 25-й версте железной дороги из Петербурга. Ныне чувствую себя лучше, но держу строгую диету".
В Царском Селе Камуцци возвел, по чертежам Ипполито Монигетти, павильон Турецкая баня. Сохранились три фотографии этого сооружения, снятые летом 1852 года тиссенским фотографом Иваном (Джованни) Бьянки — они стали его первыми петербургскими работами. Изображения вошли в альбом с 20 фотографиями 1852-54 годов. Фотографии, сейчас являющиеся частной собственностью, были подарены их автором в 1854 году зодчему Камуцци, собиравшемуся покинуть Россию ради возвращения на родину.

Семена цветов от графа Несельроде для сада в Монтаньоле

Двадцать седьмого октября 1853 года из Петербурга отправился на родину, в монтаньольское местечко Чертенаго, строитель Давиде Берра. Нам удалось восстановить биографические данные этого мастера, до сих пор неизвестные (а также данные о других восьми членах этого замечательного семейства, трудившихся в Петербурге и в Москве). Давиде Берра родился в 1812 году в Чертенаго и там же скончался, в 1898 году. На кладбище Джентилино и Монтаньолы "Сант'Аббондио" сохранилась его, совместная с супругой, могила, с их мраморными портретами. В Петербурге Берра работал под руководством Андрея Штакеншнейдера, возглавив сооружение Собственной дачи Александра II в Сергиевке (Петергоф) и церкви св. царицы Александры на Бабигонских высотах . Камуцци, по случаю отъезда маэстро из России, отправляет с ним письмо для уже упомянутого Костантино Берра: "Хотел выслать тебе семена цветов, но сегодня не имел возможности посетить дачу графа Нессельроде, садовник коего должен приуготовить мне славную коллекцию. Сделаю это сам по возвращению в Монтаньолу". Семена предназначались для собственного сада Камуцци, за которым в его отсутствие ухаживал доверенный садовник. Эти растения, ставшие неким петербургским уголком в Монтаньоле, попали и на страницы произведений Германа Гессе.

Я познакомился с Бруно Никколи [Bruno Niccoli] в Москве, в то время, когда я учился в университете, а он – в Высшей партийной школе, вместе с другими тосканцами (Филиппини из Пистойи, Пасквини из Ареццо, Траверси из Ливорно, Росси из Гроссето).

Мы встретились в стенах ВПШ, как все москвичи называли то учреждение. Нас представил Джино Филиппини, который жил тогда вместе с Соледад Диодати: он, согласно его формальному заявлению, «женился на ней перед лицом партии». Тосканцы скрывали свое присутствие в СССР от итальянских дипломатов, хотя всем было ясно, что это – секрет Полишинеля.

Именно в Москве Бруно Никколи познакомился со своей спутницей жизни, Анной Ритой Росси, родом из Генуи. Она училась на факультете экономики, вместе с Соледад Диодати. Сама же Диодати была дочерью итальянца-антифашиста, бежавшего от Муссолини во Францию, и у нее был французский паспорт.

С Никколи мы предприняли долгую дискуссию – мы спорили, кто являлся настоящим марксистом, Ленин или Грамши? Я утверждал, что по духу к Марксу стоял ближе Ленин, он упорно не соглашался. Кроме того, мне казалось, что Ленин выше Грамши – не в плане теоретическом, а в плане великолепного сочетания теории и практики.

Когда я вернулся из Москвы, то, будучи не согласен с пистойским лидером коммунистов Бераньоли, я не захотел вступать в пистойскую федерацию ИКП и обратился к Бруно Никколи ради вступления в федерацию г. Прато. Однако, по необъявленным мотивам, в этом мне было отказано. Именно тогда я и обратился в Марио Беноччи, с которым познакомился на Радио-Москва и он послал меня в долгую командировку на Радио-Берлин.

Я потом не раз встречался с Бруно Никколи (он умер в 2007 г.), познакомившись позднее и с его женой Анной-Ритой, которая училась у меня русистике и писала диплом о Чернышевском.

Хотя Марчелло Вентури [Marcello Venturi] родился в Серавацце, предместье Лукки, я считаю его земляком. В самом деле, тут, на виа Чильеджоле, его семья жила с десяток лет – отец Марчелло служил на железной дороге. Но не только банальная прописка делает его пистойцем: он учился в Пистойе в средней школе им. Ваннуччи – вместе с такими будущими лидерами ИКП и Сопротивления, как Сильвано Мильорини и Сильвано Рафанелли.

Крепкая дружба с Рафанелли впоследствии оказала влияние и на литературное творчество Вентури. Достаточно сказать, что именно на пишущей машинке Рафанелли был отпечатан первый рассказ Вентури – это тогда была единственная доступная пишущая машинка (Рафанелли происходил из зажиточной семьи, а рассказ затем появился в еженедельнике пистойской ячейки фашистской партии «Il Ferruccio»).

Эти трое – пусть и по-разному – участвовали в партизанской борьбе. Мильорини, вступив в подпольную компартию, руководил Сопротивлением на территории к югу от Пистойи. Рафанелли стал членом подпольного провинциального секретариата ИКП, руководимого Адженоре Дольфи, по кличке «Цепь» («Catena»), легендарным вождем антифашистского движения в Аргентине, Франции и Италии – однажды во время «прогулки» в лесах Монтале его ликвидировали собственные соратники. Сам Рафанелли мне признавался, что ради спасения от грядущей расправы ему пришлось вступить добровольцем в гвардию муссолиниевской республики Салó, а затем – через 40 дней – сбежать в леса. Гнев вождей тосканской компартии обрушился на него, так как 28 января 1944 г. в месте, где он находился, был убит герой Сопротивления, командир Алессандро Синигалья. Над Рафанелли сгущались тучи, и ему пришлось временно уйти в «чернорубашечники»! «Только так я и спасся» – говорил он мне. Несмотря на эти трагические перипетии, дружба между Рафанелли и Вентури не порушилась.

После войны Вентури переехал в Милан, где стал работать в местной редакции «L’Unità», перемежая работу романиста и журналиста. Рафанелли часто рассказывал мне о своем друге-литераторе и однажды познакомил нас. Я читал книги Вентури, а в 1987 г. написал для «Vita Sociale» обширную рецензию на его роман «Dalla parte sbagliata» («На неправой стороне») – впечатляющую историю воина, приверженца «Социальной республики Салó».

Широкую известность приобрела книга Марчелло Вентури «Via Gorkij 8, interno 106» («Улица Горького 8, квартира 106»)[1], где, кстати, также упомянут Рафанелли. В целом это – романизированная биография его большого друга, Юлии Абрамовны Добровольской, известной переводчицы-итальянистки из Москвы: разочаровавшись в советском строе, она стала его непримиримым критиком и в 1982 г. бежала из СССР[2].

Марчелло скончался в пьемонтском городке Моларе в 2008 г.